Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Немного.

– Сыграем партию?

– А почему бы и нет? Вы хорошо играете?

– Я давно не играл. Можем сыграть пробную партию, если хотите.

– Согласен.

Они помелили кии и разогнали несколько шаров. Потом начали партию, и Штайнер выиграл.

– Вы играете лучше, чем я, – сказал официант. – Вы должны дать мне десять очков вперед.

– Хорошо.

«Если я выиграю эту партию, все будет хорошо, – подумал Штайнер. – Она жива, я увижу ее, может быть, она выздоровеет». Он играл сосредоточенно и выиграл партию.

– Теперь я дам вам двадцать очков вперед, – сказал он. Эти двадцать очков были жизнью, здоровьем и одновременно бегством, а стук белых шаров был словно скрежет ключей судьбы. Игра была трудной. Официант серией хороших ударов почти добился выигрыша. Ему оставалось только два очка; потом он промазал последний шар на один сантиметр. Штайнер взял кий и начал играть. У него ломило в глазах, и ему пришлось несколько раз останавливаться; но он доиграл, не сделав ни одного неудачного удара.

– Хорошо сыграно, – сказал официант с уважением.

Штайнер благодарно кивнул ему и посмотрел на часы.

Было немного больше трех. Он быстро уплатил и вышел.

Он поднимался наверх по ступеням, покрытым линолеумом, и его била страшная, невыносимо частая дрожь. Длинный коридор петлял и извивался, а потом вдруг возникла белая меловая дверь, качнулась на него и остановилась неподвижно: пятьсот пять.

Штайнер постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз. В животе у него судорожно сжалось от ужасной мысли, что что-то произошло. Он открыл дверь.

Маленькая комната, освещенная послеполуденным солнцем, казалась островом покоя, возникшим из другого мира. Казалось, что ревущее, несущееся вперед время больше не властно над бесконечно спокойной женщиной, которая лежала в кровати и смотрела на Штайнера. Он закачался, шляпа выпала у него из рук. Он хотел нагнуться, чтобы поднять ее, но, наклоняясь, он словно получил удар в спину, и, не сознавая, что делает, упал на колени перед кроватью, отдавшись этой дрожи и чувству возвращения.

Глаза женщины долго и умиротворенно смотрели на него. Только постепенно в них появилось беспокойство. Лоб задрожал, шевельнулись губы. Потом в них вспыхнул ужас. Рука, лежавшая неподвижно на одеяле, поднялась, словно она хотела удостовериться и коснуться того, что видели глаза.

– Это я, Мария, – сказал Штайнер. Женщина попыталась приподнять голову. Ее глаза блуждали по его лицу, приблизившемуся к ней вплотную. – Успокойся, Мария, это я, – сказал Штайнер. – Я приехал.

– Йозеф, – прошептала женщина.

Штайнер должен был опустить голову. Его глаза были полны влаги. Он закусил губы и глотнул.

– Это я, Мария. Я вернулся к тебе.

– Если они найдут тебя… – прошептала женщина.

– Они не найдут меня. Они не могут меня найти. Я могу остаться здесь. Я останусь с тобой.

– Обними меня, Йозеф… я должна чувствовать, что ты здесь. Я часто видела тебя…

Он взял ее легкую руку с голубыми прожилками в свои руки и поцеловал. Потом он наклонился над ней и прикоснулся губами к ее усталому, уже далекому рту. Когда он поднялся, ее глаза были полны слез. Она слегка качнула головой, и капли упали вниз, словно дождь.

– Я знала, что ты не можешь приехать. Но я все время ждала тебя…

– Я теперь останусь с тобой.

Она попыталась оттолкнуть его.

– Ты же не можешь здесь оставаться. Ты должен уехать. Ты же знаешь, что здесь было. Ты должен сейчас же уйти. Уходи, Йозеф!

– Нет, это не опасно.

– Это опасно, я знаю лучше. Я видела тебя, а теперь уходи! Это еще недолго протянется. Я могу справиться одна.

– Я все так устроил, что могу остаться здесь, Мария. Скоро будет амнистия, и я буду свободен.

Она посмотрела на него недоверчиво.

– Это правда, – сказал он. – Я клянусь тебе, Мария. Никому не нужно знать, что я здесь. Но если кто-нибудь и узнает, ничего страшного.

– Я ничего не скажу, Йозеф. Я никогда ничего не говорила.

– Я знаю, Мария. – Горячая теплая волна ударила ему в голову. – Ты не развелась со мной?

– Нет. Я не могла. Не сердись на меня за это.

– Это было только ради тебя, чтобы тебе было легче.

– Мне не было трудно. Мне помогали. И с этой палатой. Одной лежать лучше. Ты тогда больше со мной.

Штайнер посмотрел на нее. Ее лицо осунулось, выступили кости, кожа была бледно-восковой с синими тенями. Шея была хрупкой и тонкой, а ключицы выпирали из впалых плеч. Даже глаза замутились, а рот потерял краски. Только волосы светились и искрились, они, казалось, стали еще пышнее и гуще, словно в них собралась вся ушедшая сила, торжествуя над угасающей плотью. В послеполуденном солнце они казались большим красно-золотым георгином, отчаянным протестом против усталости по-детски беспомощного тела, которое едва вырисовывалось под простыней.

Дверь открылась, вошла сестра. Штайнер встал. Сестра принесла стакан с какой-то молочной жидкостью и поставила его на стол.

– У вас посетители? – спросила она, а ее быстрые синие глаза в это время изучали Штайнера.

Больная повернула голову.

– Из Бреслау, – прошептала она.

– Это далеко. Ну и прекрасно. Вас это все же несколько развлечет. – Торопливый взгляд синих глаз снова скользнул по Штайнеру, пока сестра вынимала термометр.

– У нее температура? – спросил Штайнер.

– Где там, – ответила сестра любезно. – Уже много дней, как температуры больше нет. – Она поставила градусник и вышла.

Штайнер пододвинул стул к постели и сел совсем рядом с Марией. Он взял ее руки в свои.

– Ты рада, что я здесь? – он понимал, насколько нелеп его вопрос.

– Это все, – сказала Мария без улыбки.

Они смотрели друг на друга и молчали. Им мало что надо было сказать, ведь то, что они были вместе, было так много. Они смотрели друг на друга, и, кроме них, не было никого. Они растворились друг в друге. Они вернулись к себе. У жизни не было прошлого и не было будущего; только настоящее. Это был покой, тишина и мир.

Сестра вошла еще раз и сделала пометку на кривой температуры: они почти не заметили этого. Они смотрели друг на друга. Солнце медленно уходило, оно нехотя оставило прекрасные пламенеющие волосы и, как мягкая кошка, примостилось рядом на подушке; потом оно с неудовольствием передвинулось на стену и медленно поползло по ней вверх. Двое смотрели друг на друга. Пришли синеногие сумерки и заполнили комнату; они не отрываясь смотрели друг на друга, пока из углов комнаты не прилетели тени и не закрыли своими крыльями белое лицо, единственное в мире лицо.

Дверь