Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

разве ж придет Анисья? Уговор у них был такой: если не придет до заката, значит, отец не пустил, значит, поезжай один. Так чего ж еще ждет хлопец? Петрусь вытер рукавом непрошеную слезу, прощаясь со своей любовью, а заодно и с Хатынью, потом вскочил на коня и, понурив голову, углубился по тропе в лес. Вот так и погибла его любовь. Не суждено, значит, ему с Анисьей век вековать, детей в любви растить, миловать. А все отец ее, Прокоп, крутой у него характер был. Заупрямился. "Нет,- говорит,- за бандита не выдам тебя, хоть умри!" Анисья поплакала, погоревала, но не умерла. За другого замуж пошла: трудно красивой в девках усидеть. А когда вернулся "бандит" тот самый, который имения панские жег, скот и земельку беднякам делил, так уж не застал в живых отца Анисьи. Но Анисья уже с детьми была. И хоть по-прежнему любила она Петруся, а все ж не ушла к нему от своего, жаль стало: уж очень отец детей любил, особенно старшую, Адэлю. Потужил еще Петрусь, потужил да и сам женился. Хорошая у него Алена, ничего не скажешь: и работящая, и собой видная, да вот только на язык востра, сладу с ней нет. Это не то что робкая, застенчивая Анисья. Адэля вся в нее и лицом, и характером вышла. Потому и полюбил Карабап Адэлю, как дочь родную, а Лексу, как дорогого внука. Крепко полюбил его Карабан. Да и как не любить этого вихрастого мальчонку с пытливыми глазами? Все беды и радости в семье Желобковичей близко к сердцу принимал старик. А и то сказать, не повезло Адэле с первого же года замужества. Хоть и неплохой мужик Василь, и на руку спор в работе, и характером веселый, да не было полного счастья в их семье: не по любви замуж вышла Адэлька, да и первые детки, пожив несколько годков, поумирали. Хилые здоровьем были. Вот это горе и сказалось на характере Адэли. Замкнутой стала, покорной и суеверной чересчур. А может, просто в мать пошла? Та такой же была. Не надышится Адэля на свою выжившую четверку и все боится, как бы не сглазил кто, порчи на них не наслал. Сама и пальцем их не тронет: "повредить" боится. Это у нее оттого, что все первенькие поумирали. Внушила себе с тех пор, что если бить будет, то и эти умрут. И когда надо наказать детей, просит Адэля соседок. А однажды вбила себе в голову, что только красная рубашка и спасла ее Лексу от неминуемой гибели в грозу. Бедняжке мерещится, что все громы и молнии только в ее детей и метят. Да разве ж так можно жить! Надо поговорить с ней...

После того как смерть Анисью унесла, Карабан, как только мог, помогал Адэле и ее детям. То медку даст, то корзину сплетет, а в Лёксе души не чает. Догадалась о чем-то Алена. Но как только заикнулась о своей догадке, цыкнул Карабан на старуху, да так, что та больше никогда ему про Анисью не напоминала.

Карабан открыл глаза - перед ним как на ладони лежала Хатынь. Хата Карабана стоит на пригорке, и оттуда все видно вокруг. Ветерок принес горьковатый запах дымка, что струился над Адэлиной хатой,- время к обеду шло. "Старая хата у Василя, новую впору ставить",- подумал Карабан. Кое-где сверкают на солнце свежие срубы домов. Утонула Хатынь в куще садов, а в каждом ульи стоят, и пчелки соты медом наполняют. Вишни и яблони, солнцем разморенные, свесили усталые ветви. Колодезные журавли высоко в небо тянутся, будто облака подцепить хотят. Прясла с пахучей скошенной травой в каждом дворе стоят, уютно жердями поблескивают. А вокруг Хатыни поля колхозные хоровод водят. Гречиха будто розовым платком помахивает, грозит всю деревню кашей накормить, лен зеленым подолом пыль подметает, всех женщин в платья обещает нарядить, а пшеница в желтой блузке колосками важно покачивает: мол, кто откажется от моих пышных белых хлебов! Смотрит лес, обступив поля со всех сторон, на этот веселый хоровод, шумит тревожно и какую-то думу думает...

Очнулся Карабан, тряхнул седой головой, глаза протер, видать, померещилось ему такое - где ж это видано, чтобы все вокруг плясало? Или вздремнул Карабан, или солнцем голову напекло. Он еще раз обвел глазами лес, поля, Хатынь, прислушался к тревожному шуму сосен. "Неужто все это немцу достанется?" - горькая мысль полоснула старика по сердцу. И вновь Карабан принялся за корзину.

НЕМЦЫ

Полуденное солнце припекало что было силы. Подошла бабка Тэкля с полными ведрами на коромысле. Остановилась. Поставила ведра на землю. Смотрит, как искусно заплетает Карабан лыко, какое оно послушное в его руках. Черный котенок белыми, как сметана, лапками ловит лыковые хвостики, шуршащие по песку. Карабан не замечает котенка. Он все плетет и плетет лыко, думая о чем-то своем. Тэкля стояла, смотрела, потом заговорила:

- И не печет, Карабан, на солнце? Хоть бы в тенек пересел... Как бы грозы не было: вон как смалит!

Карабан глянул в сухое, жаркое небо и сказал:

- Пар костей не ломит. Мои старые кости только и погреть. Сколько мне осталось... Поди, немец и до своих лет, богом отмеренных, дожить не даст.

И только это сказал Карабан, как немцы оказались легки на помине. Сперва послышалась губная гармоника, потом донеслась чужая песня. Никогда не слышали хатынцы таких песен. Стали выходить из хат. Прислушались. Немцы, казалось, не пели, а горланили. Гармоника и песня все ближе, громче... И вот из молодого ельника, что на пригорке, со стороны Мокряди, показалась телега. А на ней четыре немца сидят, свесив ноги. Телега доверху нагружена горшками, крынками, корзинами. Лошадь шла сама по себе, поводья тянулись по земле. Видать, немцы были под хмельком. Идет лошадка, ушами стрижет, будто не по душе ей ни песня, ни чужой говор. Идет и косит глазами на телегу и вдруг как понесет с горы! Будто убежать хотела от хозяев новых. Телега опрокинулась. Немцы, вымазанные в сметане и залитые молоком, вмиг отрезвели. Вскочили на ноги и, прихрамывая и ругаясь, подошли к Тэклиным ведрам. Окуная в них руки, стали мыться, чиститься. Потом побежали по дворам собирать продукты, которых они лишились по милости строптивой лошадки.

- А конь-то ведь Прокопа! - сказал Карабан, глядя на гнедого упитанного