Последний выключает свет - Сергей Калинин

— Добра, вставать завтра рано. Будзем укладацца, — Виктор встал, показывая, что вечер завершен.

Гурвиц вышел на улицу. Спать не хотелось, тишина казалась невероятной, а от калитки вдруг потянуло запахом сигарет. И этот дым неожиданно оживил в памяти что-то забытое, по-юношески задорное. Это был вкус той поры, когда не думал о здоровье, когда жизнь была впереди, а сил оставалось еще слишком много, чтобы их экономить. Переборов стеснение, Гурвиц вышел на улицу. На скамейке, прикрыв глаза и погрузившись в легкую дрему, сидел уже знакомый мужчина.

— Друг, угости покурить, — просить было стыдно, но ощутить этот вкус, почувствовать легкое головокружение и расслабиться хотелось просто невероятно.

Незнакомец молча протянул сигарету.

Глава 2. Руслан

Вышел за калитку, закурил, прислушался к ощущениям: «Не самогон, а дерьмо. Вонючее пойло, а градуса почти и нет. Коза старая. Норовит на всем сэкономить», — впрочем, чуть погодя, в голове закружило и он, спрятав в карман ужин, неспешно двинулся к дому. Выпить хотелось страшно, но здесь и сейчас, это было почти невозможно. «Может, Ганька даст, — он на миг остановился. — А я ей дров наколю потом. Или что еще сделаю. Неважно. За спрос не бьют в нос». Нос сразу зачесался, и очень хотелось верить, что сегодня еще нальют, тем более и получить здесь было не от кого. Ускорился, теперь появилась цель, а значит, на вечер могут быть планы. «Ни ночника, ни ресторана. Занесло, так уж занесло», — он зло прошептал, почти про себя слова, которые приходили на ум почти каждый вечер. Оставался последний шанс, что Ганьке нужна мужская сила, и тогда не откажет. «Не нальет, пусть и забудет, как звать меня. Пальцем не шевельну помочь когда», — он мысленно разжигал себя, набираясь храбрости, и страшно боялся униженно просить, выклянчивая хоть пятьдесят грамм, для здоровья.

— Дров наколешь. Завтра, — Ганька вынесла спасительный стакан. — И не обмани.

— Ты меня знаешь, — Руслан быстро выпил. — Приду. — Он тряхнул головой, сбивая тошнотворный вкус самогона. Коротко затянулся. — Сказал, приду — значит, приду. — Показалось, что в глазах старухи застыло недоверие.

— Понятно, придешь. Выпить захочешь — придешь. Только как у Виктора отпросишься? Ты ж у него в парабках?

— На час вырвусь.

— Бросил бы пить. Не выдюжишь, — в голосе Ганьки проскользнула непривычная жалость. — Нормальный же мужик. Мог бы быть. — Последние слова она добавила чуть тише, но Руслан расслышал.

— Какая разница какой? В этой дыре один черт: что живой, что уже помер. Пьяным не так страшно.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Настроение сразу стало лучше, и хотелось продолжения, но увы, ночных клубов здесь тоже не было. «Мда, „кровавой мэри“ ждать неоткуда, шоу не будет, и девчонок, веселых и безотказных, не намечается. Придется спать», — он разочарованно двинул к дому.

Серый сруб, еще крепкий, с облезлой краской на окнах. Крыша вроде и хиленькая, но не подтекала, что уже было замечательно, заросший двор и огород, в котором Руслан, кажется, не был ни разу с момента появления в деревне. Стол, два грубых табурета, покосившийся шкаф и кровать у печи — вот и вся мебель, впрочем, ему вполне хватало и этого. Передняя, или зал в привычном понимании, представляла собой абсолютно пустую комнату. Прежние хозяева вывезли все, что могло представлять хоть какую-то ценность. Старый чугун, чайник, пара металлических тарелок, литровая металлическая кружка, нож и ложка — весь столовый набор был свален на столе и покрылся слоем пыли.

Разулся у кровати и лег, не снимая свитер, не расстилая постель, даже не поправив покрывало. Большая сумка вещей валялась в шкафу, и кажется, там была зимняя одежда, смена белья, кажется, даже второй комплект постельного — не важно. Оно, в принципе, не имело значения, да и незачем эти ненужные телодвижения. Руслан лежал с открытыми глазами, рассматривая потолок, когда-то побеленный, а теперь потрескавшийся, отражающий мутные блики полной луны.

«Сколько я здесь? Месяц? Пять? Черт, кажется вечность? А деньги где? Вроде должен был спрятать? Или нет? Пропил, наверное. Точно пропил. Неужели все? А сколько их было? Черт, не помню», — Руслан рассматривал потолок и перебирал в памяти события, вроде бы важные, но реальность замылилась, превратившись в странный, липкий и противный сон. Казалось, что вот-вот он должен взлететь, «но не вверх, а вниз», как пел Макаревич. «Или сплю? Проснусь, и все в порядке», — с этой мыслью открыть глаза в старой жизни он засыпал не раз, но просыпался здесь же: в грязной постели, пустом, холодном доме, одетый, с тошнотой, головной болью и жаждой. Нескончаемой, злой, отвратительной жаждой, которую нельзя утолить у колодца. Саркастическая улыбка проползла по губам; непроизвольно отмахнулся, пытаясь сбросить нахлынувшее воспоминание, но картинка далекого прошлого возникала в воображении всегда с этого места, и отделаться от наваждения не получалось.

В модном дорогом костюме, обязательном галстуке и дежурной улыбкой он шел по коридору горисполкома. Три часа он назад, он, Баринов Руслан Владимирович, стал самым молодым начальником управления торговли и услуг. Он всегда знал, что будет начальником. Не важно каким, не важно где, но точно знал, что он им будет. Его любили, завидовали, ненавидели, но никогда не были безразличны. Он всегда был лидером, никогда не боялся быть на виду и без робости входил в любой кабинет. Он умел быть жестоким, умел нравиться руководству, умел вовремя улыбнуться, вовремя сказать то, что хотят услышать и промолчать там, где это нужно. Он всегда знал, что от него ждут, он интуитивно все чувствовал, он любил систему и точно знал, что он предназначен для жизни в администрации города. Или области. Не важно. Чем выше — тем лучше. Это начало. Это первые ступени, и все по плану. Он всегда жил по плану.

— Мама, я уезжаю. Пока аттестат отличный, нужно без экзаменов в колледж. Там красный диплом и университет, — в пятнадцать лет он нашел единственный вариант, который не требовал знаний и гарантировал городскую прописку.

Пятитысячный поселок городского типа никак не мог стать пределом его мечтаний. И уж конечно, Руслан понимал, что его знаний явно недостаточно. Нет, здесь ему равных не было, но там, где еще никто не знает его талантов, и нужно время проявить лучшие черты, придется начинать все сначала. Никто не знал, когда он спал, и никто не видел его склонившегося над учебником. Никто не мог списать так феноменально, нагло и спокойно. Его побаивались, перешептывались за спиной, что стучит он на всех, что доверять Баринову не стоит, и что продаст он за