Немного чумы - Роман Львович Шмараков

разъясняла ему, что не всем дается узреть заветные места, ибо для этого-де надо жить безукоризненно и в согласии с совестью, он же променял Иерусалим на каких-то гадателей с моста; и серу Ортодосьо пришлось с этим согласиться. Таким образом они вернулись, поддерживая друг друга по дороге, в супружескую постель; так закончилось это приключение, к чему можно прибавить, что в дальнейшем монна Софрония умела найти себе Венецию, если ей припадала охота, – ибо, что ни говори, а с женщины всегда станется.

Корабельная доска

Софье Багдасаровой

Если бы те, кто распространяет пристрастие к благородным и похвальным сторонам своего дарования, даже, так сказать, на его рубцы и родимые пятна, прилагали усердие, с каким они заставляют других любить свои недостатки, к тому, чтобы изгладить из своего нрава и обычая все постыдное, мы видели бы вокруг себя лишь дивные успехи человеческого гения и ничего иного. Однако покуда все на свете идет обычными путями, нам придется привыкнуть, что истинное понимание искусства достигается медленно, всюду затемняемое леностью и самомнением, оттого что множество людей, как говорит Сенека, знают свои пороки, но любят их.

Паоло Беллаччо из Ареццо, щедро одаренный природой, от своих ранних успехов, а больше того от присущего ему легкомыслия, впал в такое самохвальство и своеволие, что загубил бы и то, что было ему отпущено, если бы судьба не озаботилась своевременно наставить и отрезвить его долгими невзгодами и тщетными ожиданиями.

Еще в молодости для одного миланского купца, заказавшего картину о всемогуществе любви, Паоло написал миртовую рощу и в ней распятого Купидона. С удивительным искусством изобразил он те воздушные поля, о которых говорит Вергилий, заросли камыша и молчаливый ручей; его неподвижность Паоло передал таким образом, что все предметы, кои над ним свешиваются, отразились совершенно без искажения, как в стоячей воде, не возмущаемой ни малейшим ветром. Еще он разбросал там и сям маки, нарциссы и другие цветы, выписанные с большой тщательностью и призванные представить царство сна, где бродят души героев. Справа изобразил он Купидона, совсем мальчиком, привязанного к дереву, так что видно, как скрученные веревки впиваются в его кожу, с боязливым взглядом искоса и полуоткрытым ртом, словно он хочет заплакать, а вокруг него женщины, коих его власть довела до безумия и гибели, несущие в руках орудия своей смерти. Тут Федра поднимает над головою петлю, а Дидона отстраняет ее одной рукой, держа в другой короткий меч. Там Семела, отлично написанная в великолепном и смелом сокращении, рвется вперед, простирая перед собою факел, и его дымным пламенем озаряется нежное тело бога, а рядом с нею Сапфо, указывающая на обрывистую скалу, которую видно в отдалении. Не желая выводить слишком много фигур – ибо он старался о крепком и простом замысле, который потом можно обогатить изяществом в рисунке и разнообразием групп и движений, – Паоло с великим остроумием собрал несколько героинь на заднем плане, где они, загораживая от зрителя туманное сияние со стороны ручья, выглядят на его фоне темными тенями, какими и положено им быть на том свете. Счастье, сопутствовавшее его таланту, помогло сделать колорит столь мягким, объединив цвета дымчатыми переходами, что мало кто в ту пору, по общему мнению, был лучше способен передавать свежесть и подвижность живого тела. Купец, однако, отказался платить обещанное, поскольку картина показалась ему лишенной должного величия и не вызывающей жалости, и Паоло, сказав, что коли так, жалость придется вызывать самому живописцу, приступил к купцу с горячими увещеваниями, которые нимало не подействовали; тогда Паоло, раздраженный тем, как отнеслись к его лучшему созданию, и приговаривая, что ломбардцы не смыслят в хорошей живописи, так их испортила немецкая манера, которой они предались, принялся после каждых переговоров с миланцем портить вещь, созданную с таким тщанием и ученостью, именно: в первый раз он начисто записал Федру, изобразив на ее месте ветвистый мирт, украшенный гирляндами, какие вешают девушки. Потом таким же образом он расчелся с Миррой, превратив янтарь, ею бросаемый, в стаю светляков, и поочередно поступил так с остальными женщинами, а под конец исчез и Купидон. К тому времени купец, видя, что все вокруг в один голос порицают его невежество и ослиное упрямство, переменил свои мнения и готов был заплатить Паоло, сколько он хочет, но тот все же закрасил Купидона, рассудив, что мальчик, привязанный среди пустынного леса, лишь заставит всех смеяться над его работой, а потом уж продал миланцу оставшуюся рощицу, с прекрасным колоритом, но навлекающую упреки по части освещения, ибо факел с картины исчез, а у Паоло недостало терпения пройтись заново по древесной коре и отовсюду убрать его отсветы. Эту историю он любил вспоминать, хвалясь, что Аполлон заставил покрыться корой одну только женщину, а он, Паоло, – целых пять; поэтому его стали звать не Паоло Беллаччо, а Паоло делле Радиканти, каковое прозвище он слышал не без удовольствия. Впоследствии эта картина принадлежала феррарцу Доссо, который показал, что и в Ломбардии умеют ценить богатство выдумки и прелесть колорита, ибо, непрестанно глядя на эту картину и как бы советуясь с ней, он многое от нее воспринял в тех историях Геркулеса, кои во множестве написал вместе со своим братом для герцогского дворца, особенно там, где ему потребовалось выписать лунный свет на коре щелистого дуба.

Одно время Паоло пребывал в Королевстве, где работал в Аверсе, в монастыре Св. Доминика, и в других местах, но когда скончался Джованни, архиепископ Тарентский, который покровительствовал ему и обещал заказать много значительных вещей, ему вздумалось уехать в Палермо, куда его звали некоторые знатные знакомцы; и вот, будучи в Бриндизи, он взошел на корабль, отправлявшийся на Сицилию, но задул противный ветер, и они не смогли покинуть гавани. Через день-другой погода вернулась, и Паоло дали знать, что судно готово, но только он поднялся туда, как снова собралось ненастье, и такое же дело случилось и в третий раз, после чего Паоло вернулся на постоялый двор в прескверном расположении духа и с тяжелыми думами и опасениями, ибо скудные деньги, коими он располагал, подходили к концу, а до Палермо, где он рассчитывал подправить свое состояние, оставалось столько же пути, как было с самого начала. По этой причине, равно как потому, что волнение отбивало у него аппетит, он лег спать на пустой желудок, и той же ночью ему приснился сон, который можно назвать воистину чудесным и вне всякого сравнения, именно: явился ему седовласый старец божественного вида и сказал, многократно называя