Немного чумы - Роман Львович Шмараков

и сделал их не только живыми по колориту, но и объемными благодаря ракурсам и тому тщанию, какое он вложил в изображение свивающихся и ложащихся складок на их одеяниях, придавая им разные выражения и позы, так что кажется, будто блаженные духи и ангелы на небе именно таковы, как он их изобразил, и испытывая при этом разные досады от капитана, который, не находя себе места от ревности, то и дело спускался посмотреть на них, под предлогом, чтобы не наделали пожара. В лице же епископа Паоло изобразил самого себя, окруженного хором ангелов, восторгающих его в небесную обитель, в ракурсе столь удачном, что кажется, будто его фигура проникает сквозь выгнутые доски борта; таковы же и ангелы, вьющиеся подле него в разных положениях, и все это распространяло чудесный дух тимьяна и базилика, из которых он делал зеленую краску. В чертах епископа читается ужас, смешанный с надеждою, и Паоло изобразил еще, как, исторгаемый из лап демонов, он, однако же, напоследок обращает на них пристальный взор, будто не в силах оторваться от соблазнов, в которых укоренился привычкой: тут Паоло превзошел сам себя, выразив нечто достойное скорее философа, нежели живописца. Завершив все это и видя, что у него остается краска, он в нижнем углу картины изобразил бочонок, из тех, в которых перевозят солонину, и так хорошо, что те, кто смотрел на картину, хотели отодвинуть этот бочонок, чтобы увидеть, что он загораживает. И покамест Паоло продолжал работу, буря над ними не уставала, гоняя их так, что они перестали гадать, где находятся, однако стоило ему счесть свою работу законченной, как тучи рассеялись и моряки увидели, что, незаметно миновав пролив Харибды, находятся теперь близ Липарских островов, откуда они, ободрившись, быстро и без огорчений добрались до Палермо.

Паоло почитал эту работу выше всего, что он сделал, и хвалился своим счастьем, ведь то, что могло его погубить, послужило его славе, дав ему сделать картину, которая не ждет, когда к ней придут, но сама путешествует из края в край. Вышло, однако, не так, как он думал, ибо корабль этот, придя в Палермо, больше не выходил в плаванья, люди с него разошлись, так что нам не доводилось видеть человека, который точно знал, где этот корабль и цел ли он, не говоря уж о тех, кто своими глазами видел это создание Паоло и мог о нем правдиво рассказать. А Паоло, хотя и понимал, что трюмная влага, из-за которой грунтовка и краски не могут просохнуть как следует, сделает так, что его картина не заживется на этом свете, если о ней не позаботиться, однако пальцем о палец не ударил, чтобы ее вызволить, а ведь это было нетрудно, поскольку с помощью деревянных брусьев и железных связей можно смастерить арматуру, благодаря которой даже стены с фресками переносят нетронутыми с места на место, – но Паоло и сам не выказал такого желания, и другим не давал этого сделать. Я думаю, что теснота этого выгнутого места, коим он был ограничен, недостаток света и непрестанная качка, а также краски бог весть из чего и неимоверная быстрота, с какою он начал и совершил свои труды, привели к тому, что Паоло написал свою историю самым скверным пошибом с мелкими и пестрыми фигурами, вроде того, как в былые времена расписывали большие сундуки гербами и кентаврами, и вот, видя, что эта мазня не прибавит ему славы, он оставил ее в жертву плесени, а себя утешал баснями о том, как она хороша сверх всякого описания.

После всего этого, поработав на Сицилии и в иных местах и видя, что любовь к нему охладела, а прежней сноровки у него уже нет, он вернулся в Ареццо, рассчитывая, что его слава там обновится, подобно фениксу. То ли потому, что от пережитых бедствий самомнение в нем поубавилось, то ли потому, что он замечал вкусы аретинцев и хотел им польстить, только он проявил редкую склонность подражать манерам старых живописцев, в чем достиг большого искусства, будто бы наслаждаясь своей способностью равно усваивать и чужие успехи, и промахи. Действуя таким образом, в старом соборе Паоло написал фреской в больших тондо фигуры Смирения, Воздержности и Согласия, выполнил также кой-какие работы для монахов Свв. Флоры и Луциллы, в том числе над дверями в арке трапезной изобразил Св. Кассиана, которого истязают ученики, а в Сан-Доменико, во второй капелле слева от входа, – Поклонение волхвов, большую и тщательную сцену со множеством народа, одетого по-восточному. Впрочем, некоторые считают, что это работа не его, а Лорентино д’Анджело, указывая на ее сходство с теми росписями, что Лорентино оставил в монастыре Санта-Мария делле Грацие, где есть четыре его сцены из жития Св. Доната. На одной из них Св. Донат и Юлиан, будущий император, вместе учатся в школе, а за их спиною в окне замечательный пейзаж, где Лорентино среди прочего изобразил двоих пахарей на поле. На второй картине показано, как святой возвращает вдове зрение, причем чудную подвижность обретают ее члены, доселе как бы скованные слепотой, так что кажется, что это живое тело. Позади них изображенный в перспективе языческий храм, с пилястрами и фасадом, украшенным мраморами; одна статуя изображена падающей со своего постамента, как бы от сильного сотрясения, а другая уже рухнула и лежит среди площади, раздробившись на куски, так что часть их в тени, отбрасываемой храмом, а часть на солнце, и далее еще показаны разные постройки, правильно удаляющиеся от глаза. На другой картине изображается, как святой избавляет Ареццо от дракона, поселившегося в колодезе, и очищает отравленную воду, и с удивительной верностью написана сухая почва под стопами епископа, иносказательно намекающая на название города и бесплодие языческой веры. На четвертой Лорентино написал чудо о чаше, где представлен Св. Донат, соединяющий осколки, стоя близ порфировой колонны, и толпа язычников, причем одни приступают к епископу с угрожающими лицами, а другие, пораженные увиденным, обращаются к христианской вере и сожалеют о том, что ими сделано; и все это прекрасно представлено с величайшей набожностью и важностью, как бывает, когда за священные предметы берутся люди истинно верующие и не ищущие своим искусством разжигать в зрителях дурные намерения; а чтобы показать торжественность всей истории, он изобразил сошедшимися на это богослужение многих знат-ных аретинцев, в числе прочих Бенедетто Аккольти с его братьями, Донато Росселли, который показан коленопреклоненным, Фабио Аламанни и некоторых других.

Кубок

I

Жил некогда один король лангобардов, что выстроил себе дворец в Павии, сделал этот город