Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

На пороге башни-избы сидел Стёпка Вишня. Он курил трубку, и дым струился через заткнутые усами ноздри.

– Егорку ищешь? – без какого-либо приветствия спросил казак.

– Его, – ответил Никодим, поднимаясь по ступеням. – Нет его разве? Сказали, что дома.

– Дома, дома, – подтвердил Вишня и вызывающе посмотрел снизу вверх. – Удели-ка чуть времени, отец.

Иеромонах остановился, поместив ладонь на рукоять двери.

– Ну, чего тебе?

– Слышал я, будто ты на Раскосого взъелся?

– С чего взял?

– Слышал, – повторил Вишня. Всё так же вызывающе осматривая Никодима, он затянулся и выпустил дым сквозь усы. – Оставил бы ты это дело, отец. Не к добру!

– Ты что, угрожаешь мне? – поразился Никодим.

– Так точно! – игриво подтвердил Вишня и даже мигнул правым глазом.

Не зная, чем ответить на такое, иеромонах просто открыл дверь и прошёл в башню-избу.

В комнате Бахаря было сумрачно и прохладно. Егорка сидел на табурете возле окна и заклеивал трещину в прикладе ружья. Следы избиения на лице казака давно прошли, и сейчас Никодим разглядел лишь небольшой шрам, тянущийся от левого глаза к виску – он придавал Бахарю какого-то очаровательного лукавства.

Казак вроде бы обрадовался его приходу. Продолжая возиться с оружием, он указал взглядом на второй табурет. Никодим присел. Кроме табуретов в комнате появился столик и две настенные полки, где стояли мешочки, посуда и даже дивная берестяная хлебница.

– Обзавёлся тут кое-чем. Правильно. В давешний раз стены голые, как потолок, были.

– Жизнь!.. – многозначительно сказал Егорка, и подобие улыбки показалось на его лице. – Чего пришёл, отец Никодим? Исповедовать снова хочешь?

Сам же Никодим не считал видимые перемены в комнате такими уж правильными. И жизнерадостное настроение казака только распаляло злобу. Там в телеге лежат мёртвые казаки, и никто доподлинно не знает, что с ними приключилось. А тут – «жизнь…». В его деле – сплошные неудачи, топтание на месте и какая-то дьявольская запутанность. В душе у него – разверзшаяся бездна сомнений. А на лице Бахаря – улыбка и очаровательный шрам.

– Исповедоваться мог и Раскосому, – сказал он, чтобы сбить с Егорки задор. Тот и вправду, несколько скис и поставил ружьё к стене. Спросил нетерпеливо:

– Ну дак чего?

Никодим напустил на себя задумчивый вид. Посидел немного, унял досаду в сердце, затем сказал Бахарю:

– Умыслил я, Егор, как помочь жизни твоей. Скоро с божьей помощью будешь счастлив. Зазнобу твою, Туяну, законной женою сделаем. В веру её обратим… Не таращись так на меня. Сказал – сделаю. Заживёте как полагается, и детишки заведутся. Открылось мне в молитвах, что Туяна первой станет языческой душой, что обретёт Бога в новой церкви. Поставим храм, освятим, и сразу бабу твою крестим. Следом уже – венчание ваше.

Егорка поднялся с табурета и, не зная, что сказать, глядел на иеромонаха.

– Понимаю, чем смущаешься, – продолжил Никодим. – По Раскосому она сохла. Но это дело прошлое. Она христианской душой сделается, а Алексий впредь к священству допущен не будет. Грешная смычка их мерзкими чарами держалась – потому и обречена. Ваш же союз благодатью скрепим – до скончания пути земного и во веки веков.

Иеромонах тоже поднялся и прошёлся по комнате.

– Теперь о том, как Раскосого наказать… Сейчас с тобою пойдём к старосте. Нужно от тебя подтверждение написать, что Алексий, состоя пресвитером, с язычницей прелюбодействует. Вижу, что не по нраву тебе такое, как и всем в остроге, но… Спаситель говорил фарисеям, что даже по их закону свидетельство двоих истинно, и сам двумя свидетельствами заручался – своим и Отца небесного. Вот и мне вторым свидетельством обзавестись нужно. Первое имеется уже, не переживай.

– Чьё? – спросил Егорка.

– Иволгина. И другие подтвердят. Только я хочу, чтоб ты свою руку к счастью приложил. Подтвердишь – крестим Туяну и тебя с ней обвенчаем. Доверься Господу и мне.

Егорка посмотрел на стоящее у стены ружьё, и Никодим вдруг засомневался: правильный ли он подход нашёл к казаку?

Тут Егорка ни с того ни с сего упал на колени и склонился перед иеромонахом.

– Прости грешного! – запричитал он. – Прости, ей-бог!

– Да чего ты? Поднимайся-ка давай!

Никодим помог казаку встать и осмотрел его лицо.

– Ты чего это каяться вздумал?

– Прости, грех за мной. Сидел сейчас с ружьём и всё представлял, как Раскосого застрелю. Шутейно представлял, а оказалось – нет, взаправду пристрелить хотел. Господь вовремя уберёг – тебя послал.

Никодим похлопал его по плечу.

– Ну ничего, помыслы греховные простятся. Главное, до дел греховных не дошло. Видимо, господь не гневается на тебя, раз так получилось. Давай собирайся! До Лаврентия пройдём.

Собрав нужные бумаги, закончив приготовления, Никодим притащился в управу и уже там дожидался прихода остальных. Голову не покидали мысли о погибших казаках. Очень похоже, что приказчик и десятник не врали про обстоятельства кончины. Казаки зарядили ружья, разошлись на пятнадцать шагов, пальнули друг в друга. И оба полегли… Такое могли разыграть против их воли. Взяли ружьё одного – пальнули в другого. И наоборот… Только кому и зачем это понадобилось? Инсценировка дуэли – ещё нелепее, чем сама дуэль. Зачем изображать чёрт-те что, если можно просто убить и спрятать тела?

Вспомнилось ещё кое-что. Данилка Кобелев видел, как двое русских мужиков бьются насмерть, а некие иноземцы, держась в сторонке, наблюдают и переговариваются. Один из иноземцев – Мужан. Возможно, тот самый. Сын тайши Эрэхэя… Никодим огладил бороду и невидящим взглядом обозрел комнату. Возникло чувство, будто он ухватился за две отдалённые части чего-то необъятного. И от ощущения этого необъятного всё стало совсем запутанно. Чем более осмысливаешь, тем больше неясность. Так глупец, жаждущий разглядеть солнце, пялится на светило и с каждым мигом видит всё хуже и хуже.

Вскоре появился Черепанов с Лаврентием. Затем Феликс привёл Иволгина, и почти следом вошли пресвитер и диакон Павел. Сообщили, что Герасим уже отбыл, и это отчего-то порадовало Никодима. Какой от полусумасшедшего монаха толк? Шаман Писон и то более уважительным свидетелем будет.

На этот раз он не испытывал ни злорадства, ни торжества. Все чувства пресеклись голым расчётом и собранностью. Руки сами брали потребные бумаги, взгляд скользил по строчкам, а рот произносил слова. В такие моменты иеромонах как никогда прочно ощущал единство со стоящей за спиною церковью – а значит, и с Богом. Один человек с Богом – уже большинство, причём подавляющее. И никакой крепости против этого не устоять.

– По распоряжению, данному мне Святейшим Правительствующим Синодом, а также по доверенной грамоте Его