Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Около могил отпоём, – не поворачиваясь, ответил Никодим. – А когда ты, брат Алексий, к архиерею отправишься?

– Никогда. Тут останусь.

Иеромонах удивлённо взглянул на него.

– Как – тут? Ведь собирался. Архиерейский приказ тебя из сана не извергнет, если покаешься и сношения с девкой оборвешь. Снизойдут до мягкого прещения.

Тут Никодиму стало очевидно: пресвитер не покается и не прекратит. Кажется, Раскосый вообще раздумал сражаться.

– Мне уже сан ни к чему, – подтвердил его мысли Алексий. – Я и раньше-то священником в должной мере не был. Всегда был неведомо кем. Боялся себе признаться, обманывал сам себя. Спасибо, брат Никодим, что глаза мне открыл.

– Чего тогда боролся?

Пресвитер посмотрел так, что Никодиму стало не по себе. Во взгляде Алексия явственно читались усталость и вместе с тем снисходительность, терпимость. Так, должно быть, высшие существа взирают на людей, которые по своему неразумению причиняют им вред.

– Ты человек учёный и опытный, в божественном писании силу знающий, – проговорил Алексий. – И вместе с тем – глупец. Думаешь, я боролся с тобою? Мне до тебя вообще интереса не было бы, если б ты своим появлением дело не усложнил.

– Какое дело?

– Ты своё дело сделал, а в чужое не лезь. Запечатал часовню и радуйся.

Сказавши это, Алексий направился к Мисюре, который дожидался его около кузницы. Он прошёл мимо диакона Феликса, вроде бы и не заметив его.

Никодим смотрел вслед пресвитеру и тщетно пытался собраться мыслями. В душу закрадывалось пока ещё зыбкое и неприятное ощущение – какое-то подобие уязвлённой гордости. Иеромонаху, вопреки всей очевидности, казалось: это не он растоптал пресвитера, а тот его.

Часть III

Мунгальский след

1

Если кто-то из хонгодоров умирал, не оставив потомства, старики печально заключали: «погасший очаг». И клятва: «Пусть угаснет мой очаг!» была самой страшной клятвой.

Туяна считала себя последней искоркой, продолжающей гореть, тогда как породивший её очаг затух. Собственно, имя её и обозначало «отблеск», «лучик» или «самое слабое сияние». Родители нарекли её так, словно предчувствуя свою раннюю гибель.

Про предков Туяна знала немногое. Когда-то они жили в большой степи, далеко от зажатой в хребтах долины. Затем степь охватила война, и многие роды, не желая проливать кровь, переселились сюда. Переходы с каждым годом делались короче, возвращения на прежнюю стоянку более частыми. Так незаметно победила оседлость. Перегон скота на летний выпас да возвращение его обратно к зиме – это всё, что осталось от некогда великих кочевьев. Ещё одна искорка, отблеск минувшего.

Прадеда Туяны звали Бахаком. Он был знаменитым бегунцом, победителем множества скачек. Его трофеями становились лошади соперников, бараны, сабли, драгоценные камни и котлы с тарасуном. Поговаривали, что и свою жену – прабабку Туяны – он тоже выиграл на скачках. Однажды Бахак состязался с самим ханом Адаем – не менее, чем он, знатным наездником. Заклад на тех скачках был велик, и, к несчастью, именно тогда прадед Туяны проиграл. Он готов был выплатить условленное, но хан вместо заклада увёл с собой его тринадцатилетнего сына. Сын обязан был прислуживать девять лет, однако не менее как через два года он ухитрился обрюхатить племянницу хана и навсегда исчез в степи. Рассвирепевший Адай с воинами нагрянул к Бахаку, и дело тогда едва не закончилось большой кровью… Много лет миновало с той поры, но одно осталось низменным – потомки Бахака отдавали первого ребёнка в семье потомкам Адая. Дети служили, пока сами не обзаводились семьёй и не рожали наследника – то есть нового прислужника. Туяна была последним отголоском этой древней договорённости.

Очаг окончательно угасал. Родители умерли от принесённой русскими заразы. У отца не было братьев и сестёр. А мать происходила из рода уриган, все её близкие, если и остались, то проживали в степях за Хамарскими горами – поди отыщи. Туяна отвергала всех женихов, не в силах даже представить, что родившийся от этой связи ребёнок уйдёт прислуживать Писону. Пусть лучше она останется тем, кого называют барлаг. Ничего, обычай иметь рабов уходит в прошлое, русские его искореняют. К тому же Писон и сам когда-нибудь умрёт, а детей у него нет.

Затем в её жизни появился Алексий. Они встречались наполовину тайно – не скрываясь, но и не выставляя свою союз напоказ. Алексий объяснял: будучи священником, он не может вступить в брак. К тому же Туяна – язычница, а принимать русскую веру ей запрещает Писон. Так продолжалось около двух лет. Туяна надеялась, что рождение ребёнка всё изменит. На такого наследника Писон не отважится претендовать. А если отважится, этого не дозволит Алексий и окружающие его люди. Однако живот от семени священника не рос – может, этому препятствовали русские боги, а может, духи Писона.

Как-то раз она даже отправлялась к удаган – живущей в лесной глуши шаманке. В юрте шаманки висели онгоны – лоскуты материи, на которых красной краской изображались духи-женщины. Все духи-женщины походили друг на друга – огромные головы, стройные фигуры, тонкие, словно хвоинки, конечности, но назначение у каждой было разное. Первым делом шаманка обратилась к Дуде онгон, ведающей вопросами плодовитости. И не получила ответа. Промолчала и Иамаган ижин – «женщипа-мать», и Муруй эрхэ эзии – «искривленная, капризная баба», и прочие духи. Усайтан онгон передала один загадочный звук «ы-ы-ик». И лишь последний онгон, на который не возлагали особых надежд, вдруг заговорил. Ухэхэ бурууги – «онгон телят, обреченных на смерть», передала через шаманку: про потомство Туяны ей ничего неизвестно, зато она видит её любовника – мужчину, которому суждено живьём пройти по «шву небес». И это всё.

Вернувшись домой, выждав из предосторожности несколько дней, Туяна поинтересовалась у Писона: что значит «шов небес»? Шаман пояснил: так называют Млечный Путь – след от молока, которое дочь солнца Манзан Гурмэ нацедила из собственной груди и выплеснула вслед своему внуку Абай Гэсэру. Писон спросил, где она такое услышала, и Туяна соврала: во сне.

Со временем она смирилась с бездетностью, утешаясь тем, что ею обладает великий мужчина. Может, и она однажды пройдёт с ним по «шву небес» – что бы это ни означало? Каждый раз отправляясь в старый летник, который они с Алексием выбрали местом уединённых встреч, Туяна ощущала дрожащую в сердце тетиву. Это чувство настолько укоренилось в ней, что возникало при одних мыслях об Алексии. В такие моменты Туяну ничего не беспокоило и не страшило. И многоголовые мангысы и мангадхаи, и Гал Нурман с огненным глазом на макушке,