Свадебные люди - Элисон Эспач

— Ну, — говорит Фиби.

— Ну, — говорит Гэри.

Они опять оба смеются.

— Как вы? — спрашивает Фиби. — Если не считать спины.

— О, — говорит он. — Сейчас мне очень странно.

— В каком смысле?

— У меня очень странные мысли.

— Рассказывайте.

— Ну, недавно на руку села бабочка, и я подумал: как мило. Как хорошо. А потом подумал: а вдруг ничего хорошего?

— То есть?

— А мы вообще знаем, зачем бабочки на нас садятся?

— Хочется верить, что наука уже преодолела этот рубеж.

— Ну, я ни одной теории на этот счёт не слышал.

— И это должно нас насторожить?

— Да! Нам же не кажется милым, когда мухи садятся на еду. Потому что мухи каждый раз блюют, когда садятся на еду. Вы знали?

— Это не миф?

— Нет. Им это нужно для пищеварения, — говорит он. — А что, если бабочки тоже? Вдруг они, ну, испытывают оргазм каждый раз, когда садятся вам на руку?

— Думаете, для этого и садятся?

— Похотливые мерзавки.

— А мы думаем: как мило.

— А они такие: ага-а.

— Вижу, дела у вас тут идут прекрасно, доктор.

Он смеётся.

— Теперь ваша очередь.

— Что делать?

— Я сказал странность — теперь вы должны сказать странность. Восстановить равновесие.

— Справедливо. Ладно. Ну… Я не мою спину, если я не замужем.

— Ничего странного. Кто вообще моет спину?

— Ясно, что не вы.

— И это самое страшное? Ваш секрет? Что у вас грязная спина?

— Ага.

— Лично я потрясён.

По бортику джакузи скачет белка.

— Так куда вы вчера уехали? — спрашивает она.

— На кладбище, — говорит он.

Он ездил весь вечер, не зная куда. Просто нужно было выбраться, уехать от всех этих людей. Не мог им показаться.

— Хотел поговорить с вами, — говорит он. — Но всё стало бы слишком запутанно.

Поэтому поехал на кладбище и сидел у могилы жены, пока не уснул.

— Джим был прав, — говорит он. — С Венди я был совсем другим человеком. Лучше. Потому что жил этим по-настоящему. А с Лайлой я и правда просто стоял рядом. Позволил ей руководить всеми нашими отношениями. Будто она моя вожатая в лагере. И любил её за это. Как тут не любить? Я чувствовал такую… благодарность, если понимаете. Такую признательность. С ней всё происходило. Она прекрасно разыгрывает жизнь. Если день рождения — устраивает вечеринку. Если свободная неделя — заказывает большой тур по Европе. Если выходит замуж — закатывает самую грандиозную, чёрт побери, свадьбу, какую только можно. Благодаря этому я снова чувствовал себя… частью мира. Частью чего-то большего, чем я сам, понимаете?

— Понимаю.

— Но потом все расходились или мы садились в самолёт — и говорить было не о чем. Или мне казалось, что всё, что я говорю, её раздражает или утомляет. Наверное, я продолжал стараться, потому что чувствовал себя виноватым. Может, я и правда раздражаю? Или ужасно скучный? А тут такая прекрасная женщина даёт мне второй шанс на нормальную жизнь, такая прекрасная женщина только что заказала нам поездку в Париж, в Германию, во все места, куда я мечтал попасть, — так не испорти всё. Не сиди в самолёте и не плачь по умершей жене. Вместо этого я сидел в самолёте и придумывал, о чём поговорить за ужином. Буквально составлял список тем. Будто упражнялся в том, чтобы быть человеком. И она правильно сделала, что от всего этого сбежала. Лайла оказалась смелой. Я сказал ей это в отеле. Сказал, что она очень смелая.

Фиби приходит в голову, что, может быть, в каком-то смысле смелыми были все. Даже её муж — не когда лгал, не когда изменял, в этом смелости не было. А когда пошёл за тем, чего хотел. Когда смог признать, что что-то не так. Когда собрал чемодан и вышел из дома, потому что дом был болен.

— И Лайла всё мне рассказала, — говорит он. — Что ей на самом деле нравился Джим, а Джиму — она, и как сильно она ненавидит искусство. Честно говоря, вот это озадачило меня больше всего. Она всё повторяла, что не хочет брака, в котором от неё будут ждать ежедневных разговоров о кубистах. Я очень удивился, потому что, по-моему, за всю жизнь ни слова не сказал о кубистах.

— Теперь сказали.

— И захотела в Канаду? Говорила что-то про горные лыжи — научиться кататься.

— Она разве ещё не умеет?

— Вот и я удивился, — говорит Гэри. — Сказал: «Подожди, ты всё это время не умела кататься на лыжах? Знал бы — ещё несколько месяцев назад отменил бы свадьбу».

— Само собой.

— Меня пугает, — говорит он, — что я не отменил свадьбу. Когда пришёл к вам после репетиционного ужина, я знал, что что-то не так.

— И что произошло?

— Я не доверял себе. Не доверял тому, что чувствовал.

— Забавно: проживёшь достаточно долго, переживёшь достаточно много — и научишься себе не доверять.

— Под «забавно» вы, полагаю, имеете в виду «страшно», — говорит Гэри. — Я ведь не был счастлив, но не считал это проблемой: был уверен, что счастья вообще не существует. Пока не встретил вас. Но и этому чувству не доверял. Мы только познакомились. Шла неделя моей свадьбы. А потом появился ваш муж, и, когда я ушёл из вашего номера, несколько часов ждал, напишете ли вы. Будто это всё решит. Будто вселенная устроила мне проверку. Если она напишет — значит, всё по-настоящему. Если напишет — я отменю свадьбу. Решусь.

— Но я не написала.

— А мне всё равно надо было отменить.

Нелегко уйти от того, что построил, и спасти себя. Для Фиби разрушение брака было словно разрушением её самой. Уйти из аудитории — словно убить ту двадцатидвухлетнюю девушку, которая пыталась спасти свою жизнь, поступив в аспирантуру. Куда проще сидеть в том, что есть, и ждать спасения. Последние два года Фиби сидела среди своих бед так, как в детстве сидела в снегу. Проходил час, и встать становилось очень трудно. Наконец она смотрела на пальцы ног и недоумевала: почему они замёрзли? Отец поднимал её и говорил: пора домой. Но теперь ей самой нужно научиться понимать, когда пора домой. Научиться проверять, как там её пальцы, когда никто другой не смотрит. Заботиться о них, когда больше некому.

На площадку у бассейна выходит новая невеста.

— Дождь нам помешает, — говорит она. — Но к вечеру шатёр поставят здесь?

— Да, — говорит Полин, делая пометки.

Невеста смотрит на них двоих в джакузи с подозрением: чужие люди, которым плевать на её свадьбу. Они способны одним взглядом превратить свадьбу в полную нелепость, сделать так, что вся суета