Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

Район, постоянно занимавший мысли Аратова, был именно таков: Танин двор, неуютный из-за своих размеров, был там единственным, соседние же дома стояли каждый отдельно, не вдоль улицы, а в беспорядке, и Тане это нравилось, оттого что удобно было для прогулок с собакой, Аратов же видел там лишь нежилую пустоту. Даже связь этих мест с Таней не могла заставить его относиться к ним теплее; Игорь, возможно, считал, что и она там – случайный человек. Ему легче, конечно, было представить её на улице Горького или уж – другая крайность – в деревне, где побывал сегодня: увидеть её в оренбургском платке, в аккуратных валеночках, выбежавшую с вёдрами к колодцу. Идиллический этот образ девушки в пуховой шали и в полушубке был навеян не одною только нынешнею поездкой, но более всего – частыми в последнее время разговорами о деревне с Андреем. Тот собирался ехать в приволжское село, где могли сохраниться церковные книги, нужные ему, чтобы проследить собственную родословную: вдруг начав разбираться в истории ярославского мятежа, расколовшего его родню, он уже не мог остановиться и копал вглубь (с трезвой, однако, осторожностью, оттого что подобные исследования, мягко говоря, не поощрялись властями). Это увлечение друга не передалось Аратову; напрасные расспросы Андрея о том, откуда у его предков, северян, взялась восточная фамилия, оставили его равнодушным. Ему важнее казалось знать не о своей, а о Таниной родне, принимая с заведомою теплотой всякую связанную с нею весть. Он и деревню, до сих пор нелюбимую, полюбил бы, будь это Танина родная среда; кажется, и в самом деле родная, раз так шли ей сегодня простая ладная одежда, иней на краешке платка и улыбка от удовольствия сбежать с высокого берега к проруби.

* * *

Питьё из родника и холодная ножная ванна не прошли даром, и ещё в дороге Аратов почувствовал в горле что-то холодное и шероховатое; дома он погрелся, да, видимо, опоздал, и у Прохоровых, вечером, им овладела такая усталость, что он рад был бы улечься тут же, на диване или хотя бы, сидя за столом, уронить голову на руки и, слыша беседу, не говорить самому: сидеть, не смея смежить веки, было трудно, а ещё труднее – произносить слова, когда звуки ударами отдавались в голове. Зная, что завтра сляжет, он нафантазировал, что даже из недомогания сможет извлечь выгоду для себя: расскажет о болезни Тане, и та придёт навестить – разве сам он не бросил бы всё, не помчался к ней, прослышав, что она дурно себя чувствует? Думать так было приятно.

На другой день, и в самом деле больной, он слишком поспешил позвонить Тане – она ещё не возвращалась из института.

– Перезвоню, – сказал он вяло. – Времени у меня много.

– Может оказаться меньше, чем вы думаете, – неожиданно возразила Алина Корнеевна.

– Я звоню из дома, – обронил он, не расположенный к длинным речам; голова болела невыносимо. – И, пожалуй, никуда не выйду.

– Вы не собираетесь уезжать? Улетать? За вами трудно уследить.

– Пока что я – столичный житель. До мая, надеюсь.

– Что у вас за жизнь, Игорь, – сказала она те же самое, слово в слово, что он несметное число раз слышал от самых разных людей. – Смотрите, не одичайте там, в конце концов.

– Я сопротивляюсь. Этому можно сопротивляться, было б желание.

– Как всё это знакомо: казённое жильё, столовые, едва ли не полевые кухни, чужие люди в одной комнате с вами.

– Разве у вас даже и в такой жизни не было хорошего? Вообще, если не видеть хорошего – как тогда жить?

– А как жить, если не видеть плохого? – печально, как ему показалось, словно самой себе задала вопрос Алина Корнеевна. – Беда может застать врасплох. Вот и вы бездействуете, многое теряете. И Танечка привыкает быть без вас.

Игорь не сумел ответить, зная остававшееся ей неведомым: одно неосторожное слово – и он потеряет даже то малое, что имеет.

– Знаете, – решительно сказала Алина Корнеевна, – зайдите к нам на днях. Не к Тане – ко мне.

– Если Таня сочтёт, что визит – не вовремя или не к месту, мне несдобровать.

– Вы ещё сопротивляетесь! Я бы вообще посоветовала вам… Время идёт, всё меняется. Таня – человек не слишком постоянный. Лучше сделать что-то неправильно, чем ни на что не решиться, а потом сожалеть – избитая истина, но подумайте над моими словами.

– Спасибо за совет. Вы ведь тоже не знаете всех обстоятельств.

– Не знай я вас, – мягко проговорила Алина Корнеевна, – я бы подумала, что вы либо вообще не того хотите, либо не поняли сказанного.

– С полуслова.

– Только не ждите, когда Таня научится понимать недосказанное вами. Это и дано не каждому, и приходит не сразу. Вам бы пришлось ждать годы.

– Странный у нас разговор.

– Когда-нибудь вы поймёте, что его было не избежать.

Аратов уже и сейчас понимал, что разговор безнадёжно запоздал – более того, никак не мог бы случиться вовремя: чтобы окончить его на счастливой ноте, Игорю нельзя было никуда – никогда – отлучаться из дома. Он же улетал и, как раз потому, что – нельзя, хотел от Тани того, чего можно ждать только от любящей женщины. От остальных же – пусть бы себе думали, что он, пропавший надолго, быть может, и не вернётся, перенесясь в некую другую жизнь, о которой они не знали, что и думать. И в самом деле, даже ему самому казалось, что он пользуется машиной времени, то и дело перемещаясь в прошлое, в котором даже телефон – всего только выдумка Жюля Верна.

Вмешаться в это он был не в силах.

Однажды ему пришло в голову, что все они – он и его коллеги, – уезжая, уподобляются съеденным шахматным фигурам, о которых игроки не вспоминают до окончания партии. То, что потом, для новой игры, все убитые и раненые будто бы возвращались на доску, не служило утешением: на старые места ставились совсем не те же самые, а лишь такие же куколки: у них, у деревяшек, не было надежды на воскресение.

В разгаре партии никто уже не задумывался, куда исчезают съеденные. Первые пешки, отданные на заклание, кони и тяжёлые ладьи, на которые напрасно возлагались надежды, пропадали, хотя противнику всё равно было их не переварить. Успокаивало лишь то, что им не грозили сточные