Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Занятно, – проговорил Аратов, никогда не испытывавший желания сближаться с этой организацией. – Занятно. Не понимаю только, почему в таком деле надо хитрить. Ловить рыбку в мутной воде – вот как это называется.

– Просто сейчас никто не посмеет сводить счёты.

– Хочешь пройти под шумок? Будто за нами есть грешки, которые надо замазать! Конечно, твой ход выглядел бы естественным завершением дела. Но не солидным. И вообще, видишь ли, я циник, но не до такой степени.

Игорь не знал, как прекратить неприятный разговор. Винокуру, к счастью, невдомёк было, что кое-кто из начальства ещё и раньше советовал Аратову вступить в партию и что отказаться, не возбуждая подозрений, всякий раз стоило тому больших трудов. Тем более было ему невдомёк, что его «комсомольский босс» на самом деле является противником идеи.

– Брось ты эту свою принципиальность, – поморщился Винокур. – Это мы проходили в школе, а взрослая жизнь предлагает поправки. Пока будешь деликатничать, поезд уйдёт.

– Я не стану пользоваться ситуацией, – твёрдо сказал Аратов, хорошо понимая опасения и спешку Анатолия. – Напротив, мне как-то неловко было бы – сейчас.

– Тогда я сделаю это один, – уже даже и не снисходительно, а с лёгким презрением заявил Винокур.

– Кто же тебе запретит? – с таким же презрением отозвался Аратов, думая, что тот – самая неподходящая компания для серьёзных начинаний; то же, что неподходящим было и само начинание, разумелось само собою.

Дорожа собственными понятиями о трофеях и о совести, он твёрдо знал, как вести себя в этом деле – пусть и в ущерб другим, прежним планам.

* * *

Всё не так, всё лучше было год назад, да он и не верил уже, что – было, потому что лишь в самом неуёмном воображении было возможно катание с возлюбленной на карусели. Ему часто только присниться мог вечер, когда Таня заговорила о «серебряном знакомстве», а он услышал, ликуя – о серебряной свадьбе; дерзость загадывать на четверть века была наказана: теперь он не видел и на год вперёд. Всё нынче не так стало, как прошлой весною, и только дни его приездов и отъездов, которые на службе и за дни не считались, а только за половинки, лишь эти половинки и остались похожими на прежние; так и нынешнее утро выглядело неотличимым от такого же, прожитого в пору, само существование которой вызывало сомнение. Точно так же, как тогда, Аратов сидел в кресле зала ожидания, и так же, как тогда, где-то на трассе происходило неладное с погодой, и самолёт не выпускали.

– Если подсчитать, – проворчал Еленский, – сколько лишних недель я просидел вот так, из-за задержек, то…

– То – что? Придёшь в отчаяние. А вот мне везло до сих пор, – сказал Аратов.

– Сплюнь. Ты и летал-то всего ничего, и поздно родился. У нас в первые годы транспорт был понадёжнее: поезд. Жаль, больше не разрешают. Через какие города мы ездили! Прямых поездов сюда нет, всякий раз – с пересадками, а на каждую, как ни крутись, уходило не меньше суток. За это время можно много чего вкусить.

– Кстати, не заглохнут в этом году наши фруктовые рейсы? – воспользовался случаем напомнить Аратов; зная о практике полётов на попутных самолётах за зеленью на южные рынки, он мечтал и сам попутешествовать подобным образом.

– Съездишь, коли хочется, – успокоил Еленский. – Друг наш Платонов грозился угостить помидорами, так что, наверно, устроим это в июне.

– Вот бы ещё и в аэропортах были такие базары, как раньше – на станциях, чтобы к трапу подходили женщины с малосольными огурчиками, с яйцами вкрутую, с жареными курами, – проговорил Аратов. – А то возят всякую ерунду.

Девушка в белом халате везла мимо них лоток на колёсиках.

– Как – ерунду? То, что нужно! – неожиданно воскликнул Еленский, останавливая тележку и указывая на крохотную сувенирную бутылочку водки.

– В самолёт? – понимающе спросил Аратов.

– В какой самолёт! Слону – дробина. Нет, это меня просили. Трефилов просил привезти бутылку, вот я и уважу просьбу – представляешь сцену? Насладимся впечатлением, а потом можно и настоящую отдать, пусть утешится.

– Ну и шуточки.

– Как не пошутить? А ты говоришь – в самолёт! Лучше не брать вовсе ничего: дорога длинная. Ты-то, вижу, запасся чтивом?

Аратов вертел в руках крохотный серый томик.

– Кирсанов. Возьми, погляди.

Просматривая сборник, Еленский вдруг засмеялся:

– Голову сломаешь такими стишками: «Повстречательный есть падеж, узнавательный есть падеж, полюбительный, обнимательный…» Вот это грамматика!

«Узнавательный, полюбительный – как это верно! – восхитился Аратов, но промолчал. – Если полюбишь – тут и падежи нужны особые, и весь язык».

– А дальше! – не унимался Еленский. – Голова – моё слабое место, ей и на работе достаётся, а ты посмотри, чем приходится её нагружать: «Я внизу, я гужу в никельные грани»! Ты гудел когда-нибудь в грани?

Аратову стало неловко, словно высмеивали его собственные стихи, но он не возразил и на этот раз, по опыту зная, как безнадёжны подобные споры. Вообще, все разговоры о поэзии, о живописи, о законах жизни теперь следовало отложить до возвращения; законы физики – вот единственное, чему следовало волновать его ум в экспедиции.

– Такое только перед боевой работой читать, – заключил Еленский.

Боевая работа! Казалось, Аратов забыл, ради чего сидит на аэродроме. Она ещё представлялась ему чем-то нереальным, во всяком случае – столь отдалённым, что и не дожить было; так бывает в долгих вокзальных ожиданиях при опоздании поезда, когда исчезает вера не только в его нынешнее прибытие, но и в существование любого транспорта на земле. Задержка рейса пока была невелика, но тотчас по её объявлении понятия «полигон», «гостиница», «пуск», а с ними и «дом» стали отвлечёнными для Аратова, словно ему суждено было прожить жизнь в аэропорте. Предстоящая работа, между тем, имела для него особое значение, оттого что в предыдущем пуске ракета прошла слишком далеко от мишени, и причиной промаха могла оказаться ошибка Аратова в осреднении данных. Теперь он пересчитал всё заново – результаты совпали, – и ему оставалось только ждать, что свою ошибку найдёт кто-то другой или, скорее, что сделанные каждой службой скромные, по крохе, уточнения в сумме поправят дело.

* * *

Когда и этот пуск остался позади (он сам видел, как мишень разнесло в клочья), Аратов только удивлялся тому, что мог придавать значение сомнениям посторонних – сам-то он был уверен в себе; если исход проверки и обрадовал его как-то особенно, то лишь тем, что за ним последовало немедленное возвращение домой – он и не заметил, как пролетел короткий на сей раз срок. Он подозревал,