Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Значит, жалея шапку, даже и не наблюдаешь?

– В те кабинеты я не вхож. Но хочу при возможности взяться за дело всерьёз. «При возможности» – не отговорка: я сговорился с комитетом, с Черновым и жду сигнала.

– Ох, не перевелись правдоискатели на Руси, – покачал головой Прохоров. – Увидишь, при любом повороте дела обиженные отыграются на тебе. Впрочем, выходить из игры, кажется, поздно? Тогда держись.

* * *

Случайно столкнувшись с Роговым в коридоре, Аратов смутился: тот, если не вник глубоко в дело, мог считать, что Аратов выступает лично против него.

– Ну, здравствуй, писатель, – улыбаясь и по обыкновению наклоняя голову набок, протянул руку Рогов. – У нас оказалось столько общих дел, а ты пропадаешь.

– Неловко, – признался Аратов. – Выходит, что я навредил тебе ни за что.

Рогов распахнул дверь в кабинет:

– Заходи. Ты пока не навредил ни мне, ни кому-нибудь другому, но можешь навредить своей пассивностью.

– А я собирался заниматься вашими делами? – взорвался Аратов. – Мне их навязывают, выдают то ли желаемое за действительное, то ли наоборот, читают у меня между строк, а преподносят как открытый текст и так далее. Это не мои игры: я вообще не играю. Дел же у меня и своих по горло: пуск на носу, а мы в предыдущем – промахнулись, и подозрение пало на аэродинамику: я мог в своё время ошибиться при обработке результатов, и теперь в программе заложены неверные коэффициенты. Надо проверить всё с самого начала.

– Ты садись, садись, не горячись, – пригласил Рогов.

– Да, обстановка у тебя не чета прежней, – с усмешкою сказал Аратов, опускаясь в глубокое кресло. – К горячим разговорам и впрямь не располагает.

– Ты, кажется, уже проверил свои расчёты, – улыбнулся Рогов, садясь в другое кресло, напротив, – и всё оказалось в норме.

– Проверил. Вчера. Однако быстро тебе докладывают.

– Я должен быть в курсе. Вашей работой приходится интересоваться ежедневно. Как говорится, враг-то не дремлет.

– Друг – тем более. И вместо того, чтобы заниматься делом, снимает одну газету за другой, – уже спокойнее сказал Аратов, внимательно наблюдая за Роговым.

– Да, некрасивая история, – нахмурился тот.

– Поначалу можно было надеяться, что шум как начался стихийно, так и заглохнет, да на воре шапка разгорелась пуще прежнего.

– Сначала ты думал на другого.

– На воришку и думал. А теперь уже надо и шапку гасить, и вора ловить, и доказывать, что вор – не ты.

– Последнее – пройденный этап. До сих пор вы с Черновым боролись за выживание.

– Не знаю, как это выглядело со стороны, – сказал Аратов, снова вставая, – только по мнению Лободы я, коли не согласился с мнением секретаря партбюро, значит, выступал против партии. Примерно в таком ключе и велось партбюро.

– Ого! Не думал, что подобные приёмчики ещё в ходу. Но это палка о двух концах: если он не согласится с моим мнением…

А если серьёзно – Лобода явно случайный человек на этом месте. Придётся вплотную заняться вашей организацией: там неблагополучно.

– Признаться, я думал, что ты – по другую сторону.

– Не знаю, как ты делишь, где та, где – эта, но ты же считаешь, что выступаешь на стороне партии – как же я могу оказаться по другую сторону?

Аратов считал не так, но сказать об этом было нельзя.

– Можешь, потому что у нас тут банальный производственный конфликт, а не классовая борьба. Но ты поднаторел, однако: что за привычка сразу делать глобальные выводы?

– Я пользуюсь терминологией Лободы. Ведь война идёт…

– …против дурака, – перебил Аратов.

* * *

Новую традицию одаривать восьмого марта всех женщин подряд он не любил: не понимал, почему – не в каждый, а только в этот день. Странно было, что среди всеобщего ажиотажа надо покупать что попало, когда можно, в иное время – то, к чему лежит душа. Подарки сотрудницам – с этим он ещё соглашался, но не хотел бы ставить в общий ряд и близких: купить им что-либо достойное в дни мартовского бума было трудно, а запастись заранее – как было тогда же и не подарить? Выходило, что лишь цветы можно преподнести им в женский день, но это и была самая трудная покупка.

В этот раз традиционная мимоза никак не попадалась, а о других сортах нечего было и думать. Помощь, как водится, пришла в последний момент, причём с самой неожиданней стороны: от Фаины.

Прежде этого Аратов извлёк для себя из общей предпраздничной суеты пусть ничтожную, но корысть: его с Крыловичем снарядили в город за подарками, и он рад был редчайшей возможности очутиться днём по ту сторону проходной. У него скопился ворох мелких дел, какие можно сделать только в будни, но ради которых не стоило брать по два-три часа за свой счёт. Подарки они с Крыловичем купили сразу – модные керамические чашки – и разошлись каждый в свою сторону; конечно, Аратов потом не сделал ничего из намеченного, а продолжал бегать по магазинам, имея в виду уже своих – Игожевых, Таню и Светлану – и бегал напрасно. В следующие дни, по вечерам, он тем более старался зря, и только когда срок вышел и кругом с утра только и делали, что поздравляли и дарили, Фаина вдруг угадала его затруднения:

– Ты, смотрю, не в себе. Если тебя устроят цветы… В конце концов, я живу в деревне.

– Ну и что – в деревне? – опешил он. – Что, у вас круглый год – сенокос? Зима…

Она кокетливо улыбнулась:

– У хорошего хозяина и зимой родит. А по правде – у нас одна бабка промышляет: растит цветы дома.

Помимо всего прочего, ему интересно было посмотреть, где живёт Фаина.

Она привела его в невзрачное здание сельского клуба.

Остановив своего спутника жестом, она одна прошла в будку киномеханика, и тотчас оттуда выбежал, не глянув на чужого человека, подросток. Девушка, приоткрыв дверь, поманила Игоря, и он, войдя, с любопытством оглядел тесную каморку, набитую аппаратурой и металлическим хламом. Запах в ней стоял – духи Фаины.

– Давай, Михалыч, крути кино, – засмеялась она, показывая на ручной станок для перемотки – Видишь, человек из-за нас работу бросил.

– Работу? Нет же сеанса. Но он – принесёт?

– Приведёт мамашу. Она ему торговлю не доверяет: мальчик ещё, в армии не служил. Это соседи мои. Отец его – шофёр, на самосвале работает. Иной раз, если повезёт, встречу его – подкидывает. Вот вчера бежала домой, гляжу