Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

Вид Шуколовского оврага не имел общего с тем, альпийским. Прежде спуска, как его преддверие, встретилось сельское кладбище, и Аратов сказал Андрею, что вот – символ и предупреждение. То, как они почтительно остановились, вглядываясь в кресты и памятники, поставленные среди голых деревьев, и венки из страшных на снегу аляповатых искусственных цветов, выдавало в них людей случайных: прочие деловито переобувались, сидя на скамейках подле могил. Выйдя за ограду, друзья снова остановились, теперь – в смятении перед тем, чего не смогли бы одолеть: они увидели перелом своей дороги и провал за ним. Прибавляя опасности, далеко внизу, где-то на середине склона, стояли два крепких старых дерева; незамёрзший ручей под не имеющей выката горой уже не беспокоил их: до него нужно было ещё добраться.

– У тебя любовь, понимаю, – пробормотал Прохоров. – Но за что страдаю я? Главное, всё равно придётся решиться: на нас смотрят.

– Любуйся окрестностями сколько угодно: те, кто смотрит, тоже не едут.

– Мне возразят, что вид из-под горы живописнее.

– Стимула, однако, нет, – проговорил Аратов, вспоминая катание в доме отдыха.

Вздохнув, он шагнул вперёд. До подножия он добирался с приключениями, с нарочными падениями, но добрался всё-таки и даже ухитрился повернуть на наезженную вдоль ручья дорогу, хотя его и несло вбок, к кустам и воде. «Решено, – сказал он сам себе. – Покупаю такие же, как у Тани, – и учусь».

– Куда же ты теперь от Танечки, – фыркнул Прохоров, когда Игорь поделился с ним планами.

– Никуда. Только не в одном этом дело. Мне просто нравится здесь. Присмотрись: какая-то другая жизнь.

– Ещё бы! Ярмарка, краски, – по-своему объяснил Прохоров. – Особенно, если смотреть вверх, из-под горы: цветные фигуры на фоне снега и синевы. Это просто: обычно за ними видишь бледную нижнюю часть неба, а здесь она отсечена склоном. Поднимись снова – и там, перед блёклым небом, словно полиняет любой свитер.

– Ну вот, пришел Жак и всё опошлил.

– Всякое знание – благо. Но пошли, посмотрим на другие горки. Тем более, что стоять под склоном, видимо, небезопасно.

– Таня говорила, что оврагу нет конца, – напомнил Аратов, думая, что она, вопреки расчётам, могла приехать сюда и сегодня.

Игорь не знал, хочет ли нечаянной встречи или, напротив, опасается, что Таню раздражит его назойливость. Он понимал, что девушка спокойно примет его появление здесь лишь если он освоит горнолыжные премудрости не хуже прочих.

* * *

На зимние каникулы Таня уехала в Закарпатье, и Аратов мог теперь осваивать лыжи, не беспокоясь, что она увидит его первые, беспомощные шаги. В его распоряжении были два выходных и два дня отгула, а желание научиться оказалось столь велико, что он не думал о другом и не ждал Таню.

С её отъездом у Игоря образовалось до удивления много свободного времени. «Выходит, – понял он, – вся моя жизнь была посвящена ей, и никто этого не замечал». Прежде всего этого не замечала сама Таня. Он, связанный уже не надеждою, а привычкой, не позволял себе свободно планировать вечера, всякий раз напрасно ожидая, что она согласится на свидание. Как это ни странно, но только на полигоне он, не зная иных обязанностей, кроме служебных, принадлежал самому себе, и теперь, во время Таниных каникул ощущение было таким, будто он приехал в командировку и может, если захочет, до утра гулять в одиночку по улицам, может не вернуться ночевать в гостиницу, может скоротать вечер в кино. В кино, кстати, и в самом деле надо было сходить: вся Москва говорила о новом фильме, и, не желая отстать, он позвал Прохорова; тот, оказалось, и сам уже собрался идти.

– Только знаешь, – замялся Андрей, – ты отучил нас от себя, мы как-то перестали на тебя рассчитывать. Короче, мы договорились с Наташей. Если ты не против её общества…

Аратов вспомнил, что так и не рассказал о письме.

– Идите втроём, – отступил он. – Не нужно снова сводить нас.

– У меня и в мыслях не было.

«Что же, так теперь и будет со мной, – подумал Игорь, – что я всякий раз при звуке имени буду вспоминать о своей вине перед нею?» В последнее время всё чаще что-то, похожее на раскаяние – но без адреса, без мысли о Наташе, безымянное – беспокоило его, едва приходилось задумываться об отношениях с Таней.

– Впрочем, ничего не случится, – сказал Прохоров, – если вы увидитесь.

– В том-то и беда. Нет, Андрей, я не рад был бы попасть в неловкое положение – по своей воле, во всяком случае. Сделай, как скажет Наташа.

Он волновался напрасно: первые минуты встречи с нею прошли неожиданно легко. Наташа едва не опоздала и только и успела поздороваться небрежно и виновато сразу со всеми, а потом уже не оставалось времени на разговоры: звенел второй звонок, и нужно было спешить в зал. После сеанса мешали (или выручили?) теснота и шум в метро, и лишь дома у Прохоровых (Светлана настояла, чтобы он зашел к ним отведать какого-то особенного блюда), только там оказалось невозможным стушеваться, и вариант выпал худший: хозяева, едва раздевшись, ушли хлопотать на кухню, оставив Аратова наедине с Наташей, и положение не нравилось ему уже тем, что он попадал в него однажды, здесь же, что всё это было, было.

– Что послушаем? – привычно спросил он, не двигаясь, однако, к магнитофону.

Наташа сидела на низком диване, подперев подбородок сцепленными руками.

– Не стоит, – попросила она.

– Как же в этом доме без музыки?

– Погоди, Андрей включит сам. А пока… Знаешь, когда мы сейчас шли из кино, вы с Андреем говорили по поводу фильма умные вещи, а я слушала, слушала и подумала: как же вам должно быть скучно! Вы всегда правы, вы не попадаете впросак… Я понимала, что несправедлива сейчас и некрасива всегда, и что это тоже скучно. И не возражай мне, потому что солжёшь.

– Нет, это будет искренне.

– Когда ты женишься?

– Спасибо, Наташа, – проговорил он, краснея. – Больше никому не приходило в голову поинтересоваться – значит, никто не верит, что это случится. К сожалению, я не отвечу тебе, потому что не знаю ответа, потому что не женюсь и потому что неприятно или неудобно говорить об этом – с тобой. Вот и о том, что касается тебя – неудобно, не хочется. В конце концов, я боюсь услышать то, в чем стану винить себя.

– Какая самонадеянность! Но ты прав, наша прямота может завести далеко. Куда лучше