Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

морального права касаться этой темы. Обошли не его, а других. Премию поделили, мягко говоря, не поровну, а с явным преимуществом бригады Лободы. Чья заслуга больше – вопрос, конечно, спорный, если вообще разрешимый, но только распределял сумму Лобода, и его подразделение охвачено премией стопроцентно, а теоретики в большинстве оказались обойдены – комсомольцы оказались обойдены, и это уже касается меня непосредственно как секретаря. Между прочим, так скрытно и поспешно раздавали деньги, что забыли о необходимости получить мою подпись. Хорошо, я был на полигоне, но тут оставался заместитель.

– Если из списка выпали один-два человека, – сказал Губин, – это всегда можно компенсировать в рабочем порядке. К чему твои обобщения? По-твоему ведь выходит, что вся премия была расписана несправедливо. Её ведь платили не нам одним.

– Может быть, и вся, может, и нет, – пожал плечами Аратов. – Мне про это неизвестно. Наша газета освещает нашу, отдельскую жизнь.

Он подумал, что в заводской стенгазете, текст будет восприниматься по-иному.

– Что значит: «Может быть, и вся»? – встрепенулся Лобода.

– То, что у меня нет сведений, я сказал уже.

Аратов недоговаривал, стараясь не затронуть свежий, более высокий слой, где ему тоже стала, после разговора с Черновым, известна ошибка, и где фигурировали цифры, рядом с которыми премии его ближайших коллег и его собственная были – нуль; говорить об этом можно было только с документами в руках, после серьёзной подготовки.

– Вы даже не можете назвать конкретные факты! – воскликнул Губин. – Назовите мне фамилии и суммы. Теперь в моде критиканство. Болтнуть, что зря, а потом спрятаться в кусты может каждый. Это не критика, а очернительство. Евтушенковцы!

Не сдержавшись, Аратов и Винокур рассмеялись; вряд ли Губин был из тех, кто читает стихи, но о поэзии слишком много говорили вокруг в последние месяцы, и несколько имён были на устах у всех.

– Это что – новая секта? Не понял вас, – сквозь смех сказал Аратов, глядя в окно, где далеко внизу, за яблоневым заводским садом, Чернов и ещё кто-то, неразличимый отсюда, прилаживали на стене проходной комсомольскую стенгазету; она даже издалека выглядела эффектно: длинный, окрашенный чёрным лаком, лист авиационной фанеры, прямо на который были наклеены заметки и рисунки. – Что же касается фактов, то их нетрудно собрать. До сего момента я и не думал этим заниматься, но теперь уж поддержу вашу инициативу, тем более, что делом заинтересовался заводской комитет комсомола: эти ребята церемониться не станут. Моя-то задача была скромной: написать весёлый новогодний фельетон – не пасквиль, заметьте, а дружеский шарж. Пришлось, однако, не в бровь, а в глаз – иначе вашего волнения не объяснишь.

– Складно говоришь, – одобрил Астапов.

– Складно – значит, верно, Николай Фомич, – подхватил Аратов. – А то бы слух резало.

– Вы сказали, что и в масштабе КБ заметили… несправедливость, – не унимался Губин. – Кого персонально вы обвиняете?

– Он, тёзка, не обвиняет, – поправил Астапов. – Он же тебе объяснил. Ты прочти, прочти повнимательнее.

– О формулировках поспорим позже, когда будем выносить решение, – отрезал Губин.

– Что значит – позже? – удивился Астапов. – Ты бросаешься словами почём зря, обидел человека. Я поражаюсь, что он ещё терпит, а я бы и правда в суд подал: «пасквиль», «антисоветчина»!.. Серьёзные обвинения. Ты привык со своими грузчиками лаяться…

– Что касается решения, – вставил Винокур, – то понравится ли Караулову, что обошлись без него? Он, правда, только член партбюро, а не секретарь, но на минуточку – зам главного!

– Ты, Анатолий, в нашу работу не вмешивайся, – остановил его Лобода. – Вы все как-то высоко замахиваетесь. Вот и писали вроде бы о Татухине или обо мне, не знаю, а получилось – о Рогове.

– Как, и Рогов тоже? – деланно удивился Аратов. – Кто бы мог подумать?

Рогов – как раз та фамилия была, которую он не хотел называть; ему и теперь рано было показывать свою осведомлённость: Чернов просил поберечь этот козырь на случай осложнений. Дело же, о котором сегодня Аратов узнал от Чернова, заключалось вот в чём. Совсем ещё недавно Рогов был старшим инженером в бригаде прочности и, работая по теме, не имевшей ничего общего с «семёркой», никак не мог бы теперь претендовать на поощрение. Секретарём парткома его избрали буквально за месяц до распределения премии – Рогов не предвидел всех последствий этого и крайне изумился, увидев свою фамилию в платёжной ведомости. Сумма премии, соответственно его новому положению, превышала половину прежней годовой зарплаты; столько же получил и прежний секретарь парткома… Случай был беспрецедентный, и Рогов смутился и встревожился – так, что дважды отказывался от премии. Ведомость, однако, не исчезала, и он уже собрался идти за советом в горком, но не успел: Саверин, каким-то образом узнав об этом, вызвал его к себе и сказал только одно: «Список подписал я. Всё ясно?» Разговор вёлся при свидетелях – таких, что подробности стали известны Чернову, но не Лободе и не Губину.

– Не «тоже», а в первую очередь, – наставительно сказал теперь Губин Аратову. – Человек, между прочим, руководит партийным коллективом огромной фирмы. Без помощи партии мы не только не провели бы этих пусков, а и вообще не сделали бы «семёрку».

– Кто же спорит? – мирно ответил Аратов. – Только вы упустили незначительную деталь. Извините, я напомню вам: секретарём-то все эти годы был другой: Шарин.

– Мы уклонились, – напомнил Астапов. – Аратов писал не о Рогове, а о нас с вами, и я вижу, что ты, Николай Фёдорович, не готов к серьёзной беседе. С другой стороны, комсомольцы правы: без Караулова решать такие дела не стоило бы. Да и без Ерышева как непосредственного начальника обоих ребят. Лучше бы нам собраться в другой раз.

Губин отказался закрыть заседание, и стало ясно, что разговор будет долгим и бесплодным, и что последнее слово Губин и Лобода постараются оставить за собой. Вместе с тем и ещё одно стало ясно: Лобода, не выиграв нынешней партии, уже сейчас постарается сделать так, чтобы этот разбор не был последним – не знал же он, какой поддержкой нечаянно заручился Аратов.

Ненужные споры затянулись надолго. «Вот бы решать такие вопросы, – пришло в голову заскучавшему Аратову, – так, как это делали древние: единоборством! Выхожу я, а с той стороны – Руслан в стальной кольчуге, а наши бригады стоят и не вмешиваются, и бьёмся мы, естественно, не на живот, а на смерть. Кто останется в живых, тот вешает свою газету – и никаких обид».

* * *

Порой он удивлялся собственному упорству: столько раз наталкивался на одно и то же препятствие, не зная способа преодолеть