Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

«усталости» и «переутомлении на работе» еще в 1880-х, и приблизительно тогда же немецкая компания Merck сулила кокаину «великое будущее» в лечении морфиновой и алкогольной зависимостей. Такие методы регулярно приводили к тому, что одна группа ученых назвала «индустриальными эпидемиями» (industrial epidemies)[108], вызванными промышленным производством и продажей вредных товаров и подрывной деятельностью промышленников, направленной против здравоохранительных мер, которые могли бы снизить ущерб здоровью. В наши дни подобная история происходила с алкоголем, оружием и переработанными продуктами питания. Эта тенденция только усиливается по мере укрупнения и глобализации корпораций.

По всей видимости, табакокурение является самой широко известной из современных индустриальных эпидемий. После Второй мировой войны начали появляться исследования, посвященные связи между курением и раком, и табачная индустрия потратила миллионы долларов на рекламные кампании, убеждавшие публику, что курение безопасно[109]. И хотя руководители табачных компаний во внутренних документах еще в 1963 году признавали, что никотин вызывает зависимость, на публике и в медицинских кругах они энергично боролись с этой идеей. Как написал один из них в служебном документе для внутреннего пользования в 1969 году, «сомнение – наш козырь[110], это лучший инструмент борьбы против „голых фактов“, которые засели в умах широкой публики». Кроме того, табачные компании научились ловко перекладывать вину на отдельных потребителей, ссылаясь на исследования, согласно которым некоторые люди могут сократить количество сигарет или вовсе прекратить курить своими силами.

Эти стратегии – ложные заверения в безопасности, сокрытие свидетельств о причиняемом вреде, перекладывание вины на потребителей – не являются прерогативой одной только индустрии поддержания зависимости, а сомнение как маркетинговый инструмент, впервые примененный табачными компаниями, породило целую «оборонную индустрию» в рекламе потенциально вредных товаров, направленную на замалчивание научных данных и введение общественности в заблуждение относительно возможных рисков для здоровья. В наши дни нефтегазовые компании используют те же самые стратегии, чтобы посеять сомнения в реальности климатических изменений[111] – самой грозной экстерналии нашего времени, отложенному последствию столетий экономического роста за счет использования ископаемых источников энергии. Этот пример говорит о том, что зависимость – следствие не только способности наркотиков и некоторых других товаров вызывать привыкание, но устройства самой системы. Наркоэпидемии не возникали стихийно из-за случайного появления «антагониста», они на протяжении столетий были неотъемлемым свойством современной жизни. И пока корпорациям будет позволено продавать потенциально вредные товары и избегать ответственности и оплаты издержек по устранению вреда, так будет продолжаться и дальше.

В то же время у обществ, так же как и у отдельных людей, могут быть свои причины употреблять наркотики.

Когда случается эпидемия зависимости, нам хочется узнать о ее причинах. Мы слишком часто сводим сложную систему взаимопересекающихся факторов к одной упрощенной истории: травма, заболевание мозга, неудержимая пагубная сила наркотика, безответственные назначения врача, наследственная склонность, недостаток воли или безнравственность. Немецкий психолог и нейробиолог Эрнст Пёппель дал этому явлению шуточное название монокаузотаксофилия, то есть «любовь к единственной причине, которая объясняет все»[112]. Людям нужны ответы, но еще больше им, пожалуй, нужны злодеи. На эту роль охотно назначают опасный наркотик или коварную корпорацию, продвигающую этот наркотик на рынке, но зачастую причина лежит глубже, в более сложных социальных травмах.

В 1720-х в индейской общине, находившейся под угрозой полного исчезновения, родился талантливый мальчик. Самсон Окком был одним из 350 последних представителей народа мохеган, обитавшего на лесистых берегах реки Темзы на территории современного штата Коннектикут. Некогда мохеганы исчислялись тысячами, однако, к несчастью для них, область их расселения оказалась слишком близко к процветающей колонии, всего в нескольких милях от прекрасной глубоководной гавани, которую англичане окрестили Новым Лондоном, или Нью-Лондон. Мохеган годами преследовали болезни, нищета, войны, эксплуатация и в конце концов окончательно подкосила величайшая эпидемия нового времени, распространившаяся в Новый Свет из Европы, – алкоголизм.

Дистиллированные спиртные напитки оказали разрушительное воздействие на культуру коренных американцев[113]. И дело было не только в непосредственном вреде, когда следопыты замерзали насмерть, нечувствительные к зимнему холоду. Алкоголь словно разъедал их души. Пьяные мужчины били своих жен. Участники мирных переговоров, обычно сдержанные и благоразумные, превращались в яростных агрессоров. Ко времени рождения Оккома власти Коннектикута начали осознавать силу алкоголя, который обеднял и развращал дух народа мохеган.

Сам Окком стал адептом другого явления, пришедшего из Европы, – христианства. Он рос в эпоху Первого великого пробуждения – исполненного энтузиазма и оптимизма евангелического движения, распространявшегося через страстные проповеди под открытым небом, проводившиеся по всей Новой Англии. На них собирались целые толпы, люди плакали в исступлении и чувствовали себя «заново родившимися», и Окком, еще ребенком испытавший этот глубоко потрясший его духовный опыт, пришел к убеждению, что в новой вере заключается путь к спасению его народа. Он убедил местного священника по имени Элеазар Уилок принять его в ученики и подготовить к миссионерской деятельности. Преподобный Уилок был поражен[114] тем, как быстро мальчик усваивает английский, иврит, греческий и латынь.

Окком был набожным, преданным и целеустремленным служителем церкви. Несмотря на хронические боли и различные недуги, он преодолевал сотни миль, чтобы проповедовать христианскую веру среди других коренных народов. И повсюду – от народности монток, проживавшей на восточной оконечности Лонг-Айленда, до конфедерации ирокезов, обитавших в густых лесах на севере Нью-Йорка, – он видел проблемы, вызванные алкоголем. Вскоре юный миссионер понял еще один важный аспект этого чужеземного наркотика. Алкоголь широко применялся как средство эксплуатации: подобно одеялам, зараженным оспой, он был не просто стихийным бедствием, а продуманным инструментом угнетения[115]. Колонисты сознательно поощряли пьянство среди коренных жителей с целью подавить сопротивление и подчинить их колониальной экономической системе. Торговцы продавали индейцам алкоголь по завышенным ценам, а потом давали им виски в долг и в обмен на закладные на принадлежавшие им земли. Алкоголь был постоянным спутником убийств: часто коренным американцам бесплатно наливали спиртное, а когда они напивались до беспамятства, их убивали.

Поначалу племена пытались как-то решить эту проблему. Они умоляли власти ввести ограничения на торговлю спиртным[116], о чем сам Окком упоминает в заметках о племени онайда, проживавшем в центре штата Нью-Йорк, однако, какие бы законы ни вводились, никто их не соблюдал. Племена пытались предпринимать самостоятельные меры, среди которых был эпизод, заставляющий вспомнить фотографии времен сухого закона 1920-х годов: индейцы народа шауни из Пенсильвании вылили 40 галлонов рома прямо на улицу. Однако запретов было недостаточно, чтобы противостоять безжалостным законам рыночной торговли и глубинным причинам разрушения коренных культур. Так или иначе, трагедия преподносилась общественности как вина самих коренных народов, как порок, присущий их варварскому