Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

из племени сенека[140] положил начало движению, поразительно похожему на современные 12-ступенчатые группы и требующему полного отказа от алкоголя: его учение строилось на ряде нравственных принципов, выстроенных вокруг трезвости, и он призывал людей регулярно встречаться в «кругах», где те, у кого были проблемы с алкоголем, могли поделиться своими историями, чтобы получить поддержку сообщества и укрепить свою приверженность воздержанию. «Кодекс Красивого Озера» широко разошелся среди индейских общин и помог несчетному количеству людей отказаться от спиртного; его «круги» стали первой в Америке группой взаимопомощи, нацеленной на освобождение от зависимости, и опередили Анонимных Алкоголиков на 150 лет. Они существуют по сей день. Отличие этих групп состоит в том, что они были не просто местом, где люди помогали друг другу избавиться от зависимости, они должны были стать частью более масштабного проекта по оздоровлению общества, которого так не хватало антиалкогольному движению и необходимость которого лишь недавно стала осознаваться современными активистами борьбы с зависимостью.

Теория зависимости как следствия социальной травмы может привести к неутешительному выводу, что ни один из подходов к лечению зависимости не будет достаточным и единственным действенным методом может быть лишь полная перестройка всего общества. Обсуждение этого вывода не входит в цели и задачи данной книги, однако я хотел бы сказать, что не обязательно проводить столь четкое разделение между социальными изменениями и индивидуальным выздоровлением. Локальные изменения и индивидуальное выздоровление могут прервать цепочку передачи травмы из поколения в поколение и остановить угнетение, которое иначе воспроизводило бы само себя в будущем. Кстати, в этом заключается ключевой принцип современного антиалкогольного движения коренных американцев – Wellbriety[141], – согласно которому личное исцеление останавливает цикл причинения боли другим.

Однако во времена Оккома в европейской культуре еще не было движения против зависимости, основанного на принципах взаимопомощи. И когда началась следующая эпидемия, с ней пытались бороться другими методами.

8 ноября 1744 года выдающиеся мужи из Лондонского королевского общества собрались, чтобы обсудить тревожную весть о новой болезни, распространяющейся в низших классах. Лондон был крупнейшим городом Европы[142]: населявшие его полмиллиона человек теснились буквально друг у друга на головах, жили рядом с открытыми сточными канавами в окружении мусора, гниющего прямо на улицах. Город регулярно сотрясали эпидемии холеры, тифа и оспы. Однако новая болезнь оказалась незнакомой и совершенно непредсказуемой, и поражала она, судя по всему, исключительно бедных женщин. Сенсационные репортажи в бульварных газетах, а затем и в более авторитетных изданиях сообщали о пока еще относительно редкой, однако пугающей новой напасти[143]: спонтанном самовозгорании.

Как довелось услышать почтенному собранию, однажды дочь некого рыбака проснулась утром и обнаружила обгоревшие останки своей матери, выглядевшие как «кучка углей, покрытых белым пеплом». Перепуганная девушка вылила на останки две большие миски воды, отчего в воздух поднялось густое облако удушливого дыма. Других признаков огня не было. Складывалось впечатление, что огонь сжег женщину изнутри. Единственной возможной причиной был напиток, который мать употребляла накануне вечером, – джин.

С конца XVII до середины XVIII века в английской прессе было описано несколько случаев спонтанного самовозгорания людей. Его жертвы были в большинстве своем стары, бедны, принадлежали к женскому полу и злоупотребляли алкоголем. Это отражало тревожное состояние общества, которое переживало сразу несколько тяжелых потрясений: новые условия городской жизни, беспрецедентное обострение классовых конфликтов, быстро меняющиеся гендерные нормы и прежде всего – растущее и, казалось, неудержимое увлечение дистиллированными спиртными напитками.

Англия переживала волну «джиномании» – первую городскую наркоэпидемию в истории. Подешевевший, повсеместно распространившийся и в два раза более крепкий[144], чем сегодня, этот самогонный джин (дистиллированный спиртной напиток с добавлением экстрактов трав и других ароматизаторов, призванных замаскировать отвратительный вкус) помогал рабочей бедноте заглушить боль и вызывал возмущение и страх у представителей высшего класса. С 1700 по 1720 год его потребление удвоилось[145], к 1729 году практически удвоилось снова, а к 1743 году возросло более чем в шесть раз по сравнению с 1700 годом. В джиномании соединились все возможные факторы, лежавшие в основе ранних наркоэпидемий: новое психоактивное вещество, индустрия поддержания зависимости, социальная травма. Это явление породило смятение и панику и впоследствии легло в основу нового понимания зависимости.

Многие призывали ввести санкции против набиравшей обороты алкогольной индустрии, которая научилась производить более дешевое спиртное благодаря развитию технологий и падению цен на зерно. (Джин, хотя и не был в полном смысле слова новым наркотиком, стал новым воплощением известного напитка благодаря технологиям, значительно удешевившим его производство и сделавшим его доступным для всех слоев населения.) Другие выступали против «женевы» – англизированного названия голландского напитка под названием дженевер, – поскольку считали его иноземным захватчиком. В целом же в обществе усиливалась паника, вызванная страхом распространения пьянства среди низших слоев населения, – этот страх охотно подогревали производители спиртных напитков, чтобы отвлечь общественное внимание от самих себя и своего продукта.

Алкогольная индустрия финансировала деятельность памфлетистов[146], в частности знаменитого Даниеля Дефо, автора книги о Робинзоне Крузо. Излюбленной их тактикой было перекладывание ответственности на пороки бедноты: проблема якобы заключалась в пьяницах, а не в напитке. Авторы обвиняли «народ победнее»[147] в том, что те подрывают собственное здоровье и силу всего общества своей невоздержанностью в питии. В действительности джиномания распространялась из-за растущего неравенства, которое, в свою очередь, усугублялось эпидемией. Англия шла в арьергарде всеобщего перехода[148] к меркантильной, протоиндустриальной экономике, и довлеющая идеология не скрывала своего стремления удерживать «низших» в бедности, чтобы английские товары оказались конкурентоспособными на новом глобальном рынке. Неприкаянная беднота в поисках возможностей стекалась в Лондон, где приходилось тесниться в трущобах. В отрыве от привычных социальных связей, в отсутствие экономической поддержки эти люди обращались к пьянству, чтобы заглушить ощущение социальной дезориентации.

Кроме того, джин давал городской бедноте возможность заработать. Уличные торговцы наводнили бедные районы, в которых было слишком мало полиции, чтобы справиться с ними. Винные лавки открывались повсюду. Один автор подсчитал, что в 1736 году в Англии было 120 000 точек продажи джина[149]: по одной на каждые 10 домохозяйств, и по большей части это были не настоящие бары и пабы, а импровизированные прилавки, стоявшие в переулках и на ярмарках, тачки на колесах и обыкновенные корзины. Еще больше шокировало утонченную публику то, что джин все больше употребляли и даже продавали женщины.

Роль одиноких, бедных городских женщин в распространении джиномании усилила панику до такой степени, что сам напиток стали ассоциировать с женским полом, называя его «Мадам Женева» или «Мама Джин». Женщины втягивались в торговлю джином