Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

по понятным причинам: для этого не нужен был стартовый капитал или какие-то навыки, рынок был теплым. Однако сторонние наблюдатели видели в этом шокирующем сочетании – джин и женщины – признак упадка общества, ведь матери, испорченные этим новым пороком, могли развратить и даже уничтожить будущие поколения. В 1734 году произошла скандальная история, в которой женщина по имени Джудит Дефур задушила свою малолетнюю дочь и продала одежду, которую той выдали в приходском приюте, чтобы потратить эти деньги на джин. Случай Джудит Дефур стал наглядным воплощением страхов высшего общества. Она не только была плохой матерью[150], окончательно развращенной джином, но и злоупотребила институтами общественного благосостояния ради своего порока. Ее история отчасти легла в основу знаменитой гравюры Уильяма Хогарта «Переулок джина», на которой изображена жирная, уродливая, пораженная сифилисом пьянчужка в окружении городского упадка, не замечающая, что ее ребенок вниз головой падает через перила.

Эта ужасающая картина подхлестнула страх перед наркотиками и спровоцировала войну против джина. С самого начала эпидемии высший класс требовал ужесточения контроля над ошалевшим низшим классом. Один лорд жаловался, что «стоит только выйти на улицу, как увидишь там несчастных, распростертых на мостовой, бесчувственных и неподвижных, и лишь милосердие пассажиров спасает их от участи быть раздавленными под колесами повозок или затоптанными лошадьми»[151]. Правительство инициировало все более строгие запретительные меры. Примечательно, что правящий класс состоял в основном из землевладельцев[152] и не спешил повышать налоги себе в ущерб, так что меры эти были направлены в основном против бедных слоев населения. Однако, несмотря на это, все продолжали пить. В 1736 году парламент выпустил закон[153], ориентированный на людей «низшего ранга» и увеличивавший лицензионный сбор до заоблачных 50 фунтов. В том же законе вводилась поощрительная выплата в 5 фунтов доносчикам за сведения о подпольных точках продаж. Это повлекло за собой катастрофические последствия – как в виде серии ложных доносов, так и в виде жестоких карательных акций в отношении информаторов. Употребление джина превратилось в самодостаточный политический протест[154], символ недовольства текущим правительством.

Политика прогибиционизма не приносила желанных плодов. Люди начали задаваться вопросами о причинах неудачи. По мере нарастания паники сбитые с толку обозреватели рассуждали о каком-то особом воздействии джина на организм. Дефо, который еще пару лет назад выступал в защиту производителей напитка, изменил свои взгляды и обрушился на джин с критикой в знаменитом памфлете 1728 года, где он описывает напиток как заразную болезнь, уничтожающую город[155]. Несколькими годами ранее вышла его книга «Дневник чумного года», и в этом свете заслуживает особого внимания язык медицинских терминов, которыми Дефо описывает последствия употребления джина: он «ослабляет и обессиливает» простых людей, он «свертывает кровь, притупляет чувства и истощает нервы», портит женское молоко и подрывает здоровье детей. Среди этой неразберихи и безысходности джиномания подтолкнула общество к осмыслению зависимости как настоящей эпидемии.

Некоторые ученые и врачи из вышеупомянутого Лондонского королевского общества начали трактовать регулярное пьянство как медицинскую проблему[156]. Они называли употребление джина «инфекцией», которая «ежедневно распространяется» по городу и не реагирует на ужесточение контроля из-за своего физического воздействия на организм. В 1734 году клирик и ученый по имени Стивен Гейлз опубликовал памфлет «Дружеское предостережение любителям джина, бренди и других спиртных напитков», в котором приводилось редукционистское физиологическое объяснение[157] проблемы джиномании: якобы спиртное «гасит естественную теплоту крови», что вызывает неудержимое желание пить еще и еще. Гейлз утверждал, что пьянство стало хроническим состоянием: «ослепленные» и «порабощенные» люди хотят «продолжать, хотя видят впереди адское пламя». (В леденящем душу предвосхищении нынешних сообщений о моргах, переполненных жертвами передозировки опиоидами, Гейлз писал об «ужасающих темпах» увеличения количества смертей.) Он опасался, что «инфекция распространилась слишком далеко и широко», и предсказывал, что через несколько поколений она «заразит все королевство своим пагубным влиянием».

Гейлз и его коллеги-врачи испытывали влияние длинной череды мыслителей, которые были озабочены проблемой хронического пьянства. Еще в 1576 году Джордж Гаскойн в памфлете под названием «Щадящая диета для искушенных пьяниц»[158] («A Delicate Diet for Daintiemouthde Droonkardes») предостерегал, что пьянство представляет собой «чудовищное растение, недавно наводнившее прекрасные сады Англии». В 1606 году парламент принял Закон об искоренении гнусного и отвратительного греха пьянства[159]. Религиозные авторы XVII века уже описывали пьянство как проблему «зависимости»: в 1609 году влиятельный пуританский деятель по имени Джон Даунейм оплакивал судьбы тех, кто «слишком пристрастился к пьянству», и сокрушался, что «многие из наших людей в последнее время впали в глубокую зависимость от этого порока»[160]. Таким образом, зависимость, она же аддикция, перестала быть только лишь добровольным актом подчинения себя и превратилась также в состояние[161]: люди не только добровольно подвергали себя чему-либо, но и подвергались воздействию вещества, от которого впадали в зависимость, например джина.

Авторы медицинских трудов времен джиномании начали использовать термин addicted, «зависимый», для описания расстройства выбора, связанного с хроническим пьянством. Но формулировки были далеко не точны. Слово «зависимый» оставалось слишком расплывчатым и неоднозначным. Оно означало и действие, и состояние, относилось одновременно и к греху, и к заболеванию – ведь, согласно представлениям того времени, никто не мог «так далеко зайти в болезни пьянства», чтобы невозможно было «исцелиться» с помощью «усердной и искренней молитвы»[162]. Другие авторы XVIII века тоже регулярно смешивали медицину и этику, часто в одном и том же произведении – к примеру, называя хроническое пьянство одновременно видом невинного безумия и справедливым наказанием за греховное поведение[163]. Однако именно в эпоху джиномании начал формироваться взгляд на зависимость как на медицинскую проблему. Очень скоро другой мыслитель, столкнувшийся с совсем другой эпидемией, использовал вышеизложенные идеи, чтобы еще более четко и решительно обозначить зависимость как болезнь.

Три. Болезнь воли

Посреди изнуряюще жаркого лета 1777 года, едва успели отгрохотать пушечные выстрелы в честь первого в истории страны Дня независимости, главный врач Континентальной армии Бенджамин Раш сбежал из Филадельфии в деревню, где у семьи его жены была ферма. Атмосфера в молодой республике царила напряженная. Более 15 000 британских солдат ожидали на судах недалеко от Нью-Йорка команды к высадке, готовые ударить по Филадельфии, тогдашней столице США. Среди всей этой суматохи Раш успел на ферму как раз вовремя, чтобы застать рождение Джона, своего первенца[164].

Всего неделю спустя пришло известие, что более 200 британских кораблей взяли курс на Филадельфию, и Раш вынужден был вернуться на службу, присоединившись к