Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

И хотя сегодня мы признаем, что Кили был шарлатаном, многие его формулировки кажутся на удивление современными: «Физиологическое воздействие опиума заключается в снижении естественных сил нервной системы». Если наркотик принимают долгое время, он изменяет «структуру нервов и их деятельности», вызывая «морфинизм»[192], или морфиновую зависимость. Подобная риторика не раз повторялась на протяжении долгого периода: объясняя проблему изменениями в деятельности нервов, Кили будто описывал заболевание центральной нервной системы.

«Зависимость является заболеванием головного мозга, и это важно»[193], гласило название редакционной статьи, опубликованной в 1997 году Аланом Лешнером, директором Национального института проблем злоупотребления наркотиками. Этот провокационный и получивший широкую известность текст был попыткой привлечь внимание к проблеме зависимости с позиций нейробиологии. Лешнер утверждал, что два десятилетия исследований – от молекулярных характеристик нейромедиаторов и рецепторов до относительно новых направлений в нейровизуализации – привели ученых к выводу, что мозг зависимых людей отличается от мозга всех остальных. Во всех изученных случаях наркотической зависимости был нарушен один и тот же нейробиологический путь. Более того, хроническое употребление наркотиков меняло сам мозг. (Лешнер намеренно избегал термина «повреждение мозга», оперируя вместо того словосочетанием «долгосрочные изменения мозга».) По его словам, ученые достигли консенсуса, однако политики и общество еще не осознали этого, и исследователи должны донести до них свои открытия – не только ради дополнительного финансирования, но и ради отмены стигматизации. Представление о зависимости как о заболевании мозга, согласно прогнозу Лешнера, должно было стать новой, более сострадательной альтернативой устоявшимся моделям зависимости, которые представляли людей либо жертвами окружения, либо безнравственными слабаками.

Статья Лешнера имела оглушительный успех. Другие исследователи процитировали ее более 2000 раз[194] – на удивление много по любым меркам. Она способствовала выделению дополнительного финансирования на исследования зависимости[195]. В наши дни понимание зависимости как заболевания мозга принято повсеместно, от лечебных учреждений до образовательных программ. Я слушал лекции об этом и как студент университета, и как пациент реабилитационного центра.

Однако с самого начала эта концепция заболевания головного мозга была предметом горячих дебатов. Ее противники беспокоились о том, что она ставит мозг во главу угла и отдает ему приоритет перед психологическими, социальными и политическими факторами, также играющими важную роль в формировании зависимости. В 2014 году 94 ученых из разных областей науки опубликовали критический разбор[196] в журнале Nature – среди подписавших его были не только представители гуманитарных наук, но также известные биологи и медики, в там числе Карл Харт и Джером Джаффе, главный идеолог борьбы против наркотиков в администрации президента Ричарда Никсона. В опубликованном письме представление о зависимости как о нарушении работы мозга было названо «близоруким», не учитывающим более широкий человеческий контекст.

Говоря о зависимости как о болезни мозга, люди могут иметь в виду разные вещи. Самое умеренное толкование звучит вполне резонно и почти что скучно: нейробиология помогает нам понять явление зависимости и исследовать способы ее медикаментозного лечения, однако это не единственный возможный подход к проблеме. В тексте Лешнера имелась оговорка, что «зависимость – это не только заболевание мозга», и он указывал на необходимость исследовать социальные компоненты этого явления. Но в конечном счете мозг был для него на первом месте: согласно его модели, зависимость «в своей основе» является заболеванием мозга, она является «результатом» воздействия наркотиков на мозг, а следовательно, «мозг является ядром проблемы». Американское общество лечения зависимости взяло эту модель за основу при формулировании собственного определения зависимости, согласно которому она представляет собой «первичное хроническое заболевание мозга, поражающее механизмы вознаграждения, мотивации и памяти»[197].

Ученые, жившие во время Бенджамина Раша, вели аналогичную дискуссию о физических причинах психических болезней. Раш обучался в Эдинбургском университете, который был тогда ведущей медицинской школой в мире и развивал особый подход к проблеме взаимосвязи тела и разума. Вслед за философом Джоном Локком многие ученые полагали, что человеческий ум представляет собой tabula rasa, чистый лист, а потому все, чем является личность, – характер, знания, нравственность и самоощущение – формируется под воздействием стимулов, поступающих из окружающего мира. Медики Эдинбургской школы ставили ум выше тела. Как писал Локк, «безумие, судя по всему, это лишь расстройство воображения»[198]. Так и Томас Троттер настаивал[199], что если пьянство является заболеванием ума, то и лечению следует подвергать не тело, а ум. Звучит почти как психотерапия: следовало внушить пациенту уверенность в своих силах и помочь отучиться от вредной привычки. Филипп Пинель[200], еще один современник Раша, выступавший за более гуманные подходы к лечению психических заболеваний, также подчеркивал важность психологических методов, к примеру доброты и осмысленного отдыха, отдавая им предпочтение перед физическими, то есть лекарствами и принятыми в те дни, зачастую жестокими лечебными манипуляциями вроде сенсорной депривации и смирительных рубашек.

Однако к концу жизни Раша медицинское сообщество стало все больше склоняться к физиологической позиции. Центр медицинской мысли переместился из Эдинбурга в Париж, где в результате революции контроль над больницами перешел от церкви к врачам. Новые методы – клинический осмотр и вскрытие – открыли целый мир «вещественных доказательств» в медицине и позволили в деталях наблюдать за работой организма. Клинические исследователи нового поколения, проникнутые революционными идеями и недоверием к авторитетам, ставили «тело выше книг»[201] и искали физические корреляты любых болезней, в том числе и психических.

Ученые того времени, верившие прежде всего в силу биологии, утверждали, что корни всех психических заболеваний лежат в физиологии, а следовательно, их необходимо изучать и лечить на физическом уровне. Так, в 1819 году живший в Москве немецкий врач по имени Карл фон Брюль-Крамер описал болезнь под названием Trunksucht[202], то есть «одержимость пьянством», или «тяга к питию». Брюль-Крамер заметил, что вторжение Наполеона в 1812 году[203] оставило глубокие шрамы на психике москвичей и, по всей видимости, вызвало обострение проблем с алкоголем. (К слову, алкоголь использовался в качестве оружия: когда французские войска вплотную подошли к городу, московский губернатор забрал все пожарные помпы и превратил обильные запасы водки в зажигательные бомбы[204], поджигая склады и суда, груженные спиртным, так что три четверти города сгорело дотла.) И хотя Брюль-Крамер осознавал, что проблема пьянства была связана с социальной напряженностью вследствие вторжения Наполеона, он настаивал, что «тяга к питию» является биологической проблемой[205], а следовательно, ее нужно лечить физическими методами, например горькими травами, железом и разбавленной кислотой. Следуя идеалам