Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

биологической медицины, которые включали в себя возможность точного измерения и количественной оценки всего и вся, Брюль-Крамер тщательно описал различные подтипы вышеупомянутой болезни и заявил, что раскрыл лежащие в ее основе законы.

Ошибка его рассуждений заключается в том, что природа причин не обязательно должна диктовать природу лечения. Это признавали многие авторы того времени: французский врач Жан-Этьен-Доминик Эскироль[206], один из учеников Пинеля, считал, что даже если все психиатрические расстройства можно свести к биологическим причинам, врачи тем не менее могут бороться с ними, воздействуя на социальные факторы и применяя психологические методы. Сам Раш был большим энтузиастом физических методов лечения, включая такие экстремальные процедуры, как холодные ванны и его любимое кровопускание, однако не пренебрегал и психическими техниками, которые опосредованно излечивали тело[207] благодаря воздействию на ум. Современные критики концепции заболевания мозга развивают эту идею, говоря, что дуализм тела и разума, лежащий в основе этого спора, несостоятелен. Если мы признаем, что разум – это функция мозга, такое разделение становится бессмысленным, а попытки свести сложные явления психических расстройств к единственной «основополагающей» причине только вводят в заблуждение. Когда мы говорим, к примеру, что определенная область мозга или мозговая активность «лежит в основе» некого психического опыта, мы скорее подменяем один уровень объяснения другим[208], нежели объясняем, как одно проистекает из другого.

Редукционизм может быть полезен. Одна моя хорошая подруга занимается консервацией произведений искусства. Она применяет лазеры и химические вещества для реставрации старинных гобеленов и скульптур, и для этого ей приходится воспринимать произведение искусства как набор молекул. Но никому не приходит в голову утверждать, что именно так должны воспринимать искусство все люди. Аналогичным образом редукционистский нейробиологический подход может принести определенную пользу в исследовании зависимости. Он может помочь ответить на важные вопросы[209]: каковы различные факторы, подталкивающие человека к зависимости? Существуют ли различные виды зависимости? Как и почему одни люди выздоравливают, а другие нет? Исследования помогают разрабатывать новые медикаменты и определять, где разместить вживляемые электроды. Но называть зависимость первичным заболеванием мозга – это перегиб. Эта установка снова приводит нас к прежней проблеме: привязка к единственной научной модели не позволяет полностью объяснить сложное явление. Нейронаука не единственный способ объяснить проблему зависимости, а возможно, даже и не лучший. Я подозреваю, что даже самые зашоренные ученые не склонны так думать, однако таково расхожее представление, и у него есть свои последствия.

Как уже говорилось, концепция зависимости как заболевания мозга помогла обеспечить финансирование исследованиям, однако многие ученые не без тревоги отметили[210], что федеральные исследовательские программы, посвященные алкоголизму и наркомании, уже довольно давно тяготеют к редукционистскому биологическому подходу и явно пренебрегают социальными, эпидемиологическими, клиническими и политическими факторами. Более того, этот редукционистский подход не способствовал уменьшению стигматизации зависимости. Некоторые исследования показали, что биологическое объяснение психических расстройств уменьшает чувство вины и самостигматизацию, однако, согласно другим данным, биологическое объяснение подкрепляет веру в неэффективность психотерапии. В целом же крупнейшие и наиболее тщательные исследования в этой области выявили, что биологические объяснения усиливают пессимизм и неприятие людей с психологическими проблемами[211] и подкрепляют стереотип, что носители психических расстройств представляют особую опасность.

К настоящему времени термин «заболевание мозга» уже до того истрепался и идеологизировался, что только сбивает с толку, а возможно, и вовсе утратил смысл. Вероятно, самое плохое в нем то, что он подкрепляет ложную дихотомию между выбором и принуждением. К примеру, Лешнер утверждал, что длительное употребление наркотиков ведет к «поломке переключателя», так что в конце концов человек против своей воли впадает в зависимость. Его преемница в Национальном институте проблем злоупотребления наркотиками, Нора Волков, пошла еще дальше, заявив, что «мозг [зависимого человека] утрачивает способность порождать то, что необходимо для нашей деятельности и что здоровые люди воспринимают как данность, – свободу воли»[212]. Все причуды человеческих поступков и волеизъявления не могут быть сведены к столь примитивной бинарности: вероятно, именно потому исследователи стигматизации полагают, что концепция заболевания мозга убивает надежду. Даже редукционист Брюль-Крамер не решался утверждать[213], что тяга к питию лишает человека свободы воли, – скорее он говорил о борьбе с мощными импульсами. Да и Бенджамин Раш не считал, что психическое заболевание полностью уничтожает свободу воли. «В какой степени люди, страдающие вышеупомянутыми болезнями, должны нести ответственность за свои действия согласно законам человеческим и божественным и где следует провести черту, которая отделяет свободный поступок от вынужденного, а порок от болезни, я определить не в состоянии»[214].

К 1809 году кипучая энергия Раша начала иссякать, к тому же у него в семье случилось несчастье. За несколько лет до этого его друг Джон Адамс потерял сына[215], который годами страдал от хронического пьянства, и тут Раш получил известие, что его собственный первенец, Джон, тоже утрачивает связь с реальностью.

Джон всегда был не таким, как все: способным, но импульсивным, подверженным вспышкам ярости и безрассудства. Родители настолько беспокоились о нем, что, когда он поехал учиться в Принстон, заботливый отец не разрешил ему жить в общежитии. В отличие от своих братьев, которые во всем походили на рассудительного отца, Джон долго метался между разными профессиями и в конце концов попал на флот. В те времена никто не назвал бы его психически больным, однако родители умоляли его соблюдать трезвость и проявлять осторожность, учитывая его проблемы с самоконтролем.

Теперь Джон по службе оказался на другом конце страны, в Новом Орлеане, где он из-за безудержного пьянства пренебрег своими обязанностями: он командовал кораблем, с борта которого солдаты должны были палить из мушкетов по рабам на берегу. Он впал в маниакальное состояние и попытался покончить с собой, полоснув острым лезвием по шее. В наши дни его сочли бы пациентом с двойным диагнозом – этим термином называют людей, страдающих зависимостью в сочетании с каким-либо иным психическим расстройством, что соответственно ухудшает прогнозы. В те дни возможности лечения были весьма ограниченны. Флотские доктора не придумали ничего лучшего, чем отослать Джона обратно к отцу, знаменитому Бенджамину Рашу из Пенсильванского университета. В сопроводительном письме они написали: «Ваше знание анатомии человеческого ума позволит вам сделать для него больше, чем кому бы то ни было на земле»[216].

Когда Джон появился на пороге родительского дома в Филадельфии, Раш был потрясен его видом: длинные спутанные волосы, отросшие загнутые ногти. Надеясь привести сына в человеческое состояние, Раш три дня не выпускал его из дома, отчаянно пытаясь наладить контакт, но Джон даже не позволил