Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

эти формулировки относятся скорее к области мифологии, а не медицины: внутренний конфликт между истинной сущностью и коварным захватчиком, борьба между добром и злом, зависимость как одержимость. В этих историях об одержимости наркотики и сама зависимость изображаются врагом, и они часто строятся на представлении о том, что наркотики обладают какой-то внутренней силой, которая вызывает прогрессирующее и неизбежное разрушение личности. Этот внушающий трепет образ зависимости представлен во многих культурах и эпохах. Одна особенно влиятельная его вариация возникла в патетической религиозной среде молодых Соединенных Штатов на заре XIX века, когда один из духовных лидеров, влиятельный священник по имени Лайман Бичер основал общество воздержания.

Лайм был серьезным и строгим человеком, он отличался особенно ревностной верой[227] даже в эпоху, когда пылко веровали все вокруг. Он родился в семье потомственных кузнецов, изучал богословие в Йельском университете в конце XVIII века, на заре Второго великого пробуждения[228] – массового религиозного движения, охватившего США. Второе великое пробуждение стало пламенным восстанием против религиозного формализма в пользу более простой, демократичной народной религии. Это было массовое популистское движение, обещавшее людям не только спасение души, но и социальные реформы. В 1798 году, выпустившись из Йельского университета, Бичер получил первое назначение в качестве священника в пресвитерианскую церковь Ист-Хэмптона, на восточной оконечности Лонг-Айленда, где он взрастил свои реформаторские наклонности.

В то время Ист-Хэмптон представлял собой кучку фермерских деревушек, а главная дорога выглядела как две колеи, проходящие через зеленые поля. Раз в неделю местные жители приезжали на повозках в церковь, и раз в неделю небольшая шхуна отправлялась в Нью-Йорк за провизией. Это была очень простая сельская жизнь, которую в то время идеализировали многие представители юной нации. Однако для Бичера, который читал английские трактаты о борьбе с пороками, все представлялось в куда более мрачном свете: он видел сообщество, пропитанное скептицизмом и грехом, и считал себя борцом за души этих людей. Важно упомянуть, что он прочел «Медицинские исследования» Раша, ставшие для него главным источником вдохновения.

На Лонг-Айленде проживали тогда индейцы народности монток, и Бичера тревожило, что один местный поселенец использует спиртное, чтобы сформировать у них зависимость. Городской «виноторговец», сам отчаянный пьяница, поил индейцев ромом и виски допьяна, а потом скупал у них все зерно. В одну суровую зиму, когда ледяные ветра пронизывали приморскую общину, Бичер наблюдал, как монтоки приходят пешком за 20 миль и выкупают обратно свои урожаи, влезая в долги, чтобы только не умереть от голода. Он запомнил эту картину на всю жизнь. Как он рассказывал спустя много лет своей дочери Гарриет Бичер-Стоу (автору «Хижины дяди Тома»), «это было ужасно, просто ужасно! Я не мог перестать думать об этом, и я поклялся величайшей клятвой Господу, что так не должно быть»[229]. В тот вечер он пришел домой и набросал черновик проповеди против алкоголя, которую он вновь и вновь переписывал и улучшал на протяжении следующих десятилетий.

Бичер был до глубины души поражен тем, что спиртное используется как оружие против коренных американцев, но, кроме того, на их примере он видел, до какой степени общество поражено алкоголем. Эпидемия, на которую обратили внимание Окком, Раш и Бенезет, была в самом разгаре. Американцы пили с утра, в полдень, вечером, в дилижансах и на пароходах, в особняках и на фабриках. По утрам, чтобы проснуться, пили не кофе, а спиртное, потом опрокидывали стаканчик в 11, потом перед обедом и так далее, – не говоря уже о том, что еду всегда запивали алкоголем, поскольку вода не считалась полезной. К началу 1820-х пьянство достигло небывалого размаха[230]: за год средний американец выпивал 7 галлонов – то есть чуть больше 30 литров – чистого спирта, или более пяти стандартных порций в день на каждого жителя старше 15 лет, что почти в три раза больше, чем средние показатели сегодня. Женщины и рабы пили меньше, однако входили в статистику, так что реальное количество алкоголя на тех, кто пил регулярно, получается даже больше. И дело не только в общем количестве – привычка к пьянству тоже вышла из-под контроля. За несколько десятилетий после провозглашения независимости групповые и сольные пьянки значительно участились, что влекло за собой общественные беспорядки и внушало тревогу. Джон Адамс беспокоился, что американцы превзошли все остальные нации в «этом унизительном, животном пороке невоздержанности». Зарубежные гости были с ним согласны, начиная от английских реформаторов, сетующих на американскую несдержанность, и заканчивая шведским путешественником, который отметил «общее пристрастие к тяжелому пьянству»[231].

Бичер вернулся в Коннектикут в 1810 году, убежденный, что с этим нужно что-то делать. Он вошел в церковный комитет и агитировал своих собратьев вступить в зарождающееся антиалкогольное движение, известное как движение за умеренность.

У слова «умеренность» необычная история. То, что американские крестоносцы превратили умеренность в воинственное фанатичное движение за полный отказ от алкоголя[232] – и движение это оказалось настолько мощным, что распространилось по всему миру, – один из величайших лингвистических курьезов нашего времени. Аристотель и Платон определяли умеренность как сдержанность, равновесие, гармонию. Христианские мыслители, к примеру Августин и Фома Аквинский, относили умеренность к четырем кардинальным добродетелям. У евреев и ранних христиан в целом не было проблем с алкоголем. Как и стоики, Святой Павел осуждал пьянство, однако, по его мнению, вино, творение Божье[233], было по своей природе хорошим напитком и прекрасно подходило для умеренного употребления. В период борьбы за власть и влияние на раннем этапе развития христианства некоторые мелкие секты призывали к полному воздержанию, однако главенствующая церковь придерживалась мнения, что пить не только допустимо, но и желательно, отказываться от вина – ересь и лишь злоупотребление является грехом[234].

Американские пуритане колониального периода, например Инкриз Мэзер, также проповедовали против греха пьянства, однако в целом приветствовали алкоголь как «доброе творение Господа»[235] и, говоря о грехе, имели в виду поведение отдельного человека. Следующее поколение религиозных мыслителей, к которому относился священник и теолог Джонатан Эдвардс, отвергало идею, что алкоголь представляет собой некую непреодолимую силу. В своей работе «Свобода воли» Эдвардс называет причиной пьянства «моральное бессилие»[236] воли.

Как и их предшественники, Бичер и другие первые лидеры движения умеренности в 1810-х не призывали к полному отказу от алкоголя, только к сдержанности в его употреблении. Но даже при столь скромных амбициях Бичеру пришлось проделать огромную работу, чтобы убедить своих собратьев и руководителей их родной Коннектикутской конгрегационной церкви примкнуть к движению. Был сформирован специальный