Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

себя вымыть. В отчаянии Раш поместил сына в психиатрическую больницу. В расстроенных чувствах он написал Адамсу[217]: «Есть шанс, что он поправится, однако может случиться и так, что он до конца своих дней останется в нынешнем состоянии». С Томасом Джефферсоном он был откровеннее[218]: «Сейчас он находится в камере в Больнице Пенсильвании… где скорее всего и окончит свои дни».

Этот невеселый прогноз отражает пессимизм, с которым Раш смотрел на перспективы лечения психических болезней в целом. Проработав несколько десятков лет в специализированном психиатрическом отделении Больницы Пенсильвании, которое он сам помог основать, Раш утратил уверенность и оптимизм, присущие ему в молодые годы. В частности, он больше не питал больших надежд на терапевтический подход к хроническому пьянству. В 1812 году он закончил свой главный психиатрический опус «Медицинские исследования и наблюдения заболеваний ума» (Medical Inquiries and Observationa, Upon the Diseases of the Mind), в котором он отмечает, что хронические алкоголики, страдающие «болезнью воли», часто становятся «неисправимыми», даже если у них есть в жизни всё: ни семья, ни друзья, ни репутация, ни работа, ни «религия или любовь всей жизни» не могут их спасти. Он описывает случай одного пьяницы, который в ответ на призывы бросить пить заявил: «Если бы в одном углу комнаты стояла бочка рома и если бы пушка непрерывно обстреливала ядрами пространство между мной и этой бочкой, даже тогда я бы не смог сдержался и попытался бы пройти перед пушкой, чтобы добраться до рома»[219].

Другие теоретики медицины все больше начинали сомневаться в идее Раша, что хроническое пьянство является болезнью. Их больше интересовало явление белой горячки, состояние острой алкогольной абстиненции, для которого характерны судороги, галлюцинации и паранойя и которое может привести к летальному исходу, нежели психологические особенности пьянства, и многие врачи вообще не признавали[220], что хроническое пьянство следует относить к области медицины. Всего через несколько десятилетий известный шведский врач по имени Магнус Хусс написал первый трактат о болезни, которую он назвал Alcoholismus Chronicus[221], откуда и пошло слово «алкоголизм». Однако он придерживался строго физического, механистического описания. По мнению Хусса, хронический алкоголизм сводился к физическим последствиям регулярного пьянства (например, отказу органов), и представление о пьянстве как о заболевании ума полностью утратило популярность в медицинских кругах.

Раш, в свою очередь, к концу жизни уже не верил в способность социальных реформ остановить эпидемию алкоголизма в Соединенных Штатах. Он выступал за полный запрет, однако предполагал, что это не поможет. В письме к Адамсу он описывает одну фантазию, в которой он становится президентом и вводит полный запрет на спиртное, однако народ восстает против него и смещает с должности, изгоняя обратно в «профессорское кресло». В этой фантазии один из его советников объясняет, что люди повсеместно восстанут против «империи Разума», чтобы вместо этого «добровольно, а в некоторых случаях и вынужденно» подчиниться «империи Привычки»[222].

Раш посвятил свою жизнь лечению психических заболеваний и наряду со многими другими врачами, такими как Троттер и Гейлз, приложил немало усилий, чтобы медицинское сообщество начало воспринимать зависимость всерьез. К концу жизни, истощенный годами напряженной работы и, по некоторым признакам, хроническим туберкулезом, он пришел к выводу, что потерпел неудачу. Его сын был заперт в психиатрическом отделении Больницы Пенсильвании, и после смерти Раша в 1813 году Джон провел там еще 24 года, расхаживая взад-вперед и бормоча что-то себе под нос, протоптав в полу глубокую колею, которую прозвали «тропой Раша». Однако в то время, когда Раш-старший лежал на смертном одре, его идеи уже дали начало движению, которому суждено было изменить мир.

Часть II. Эпоха невоздержанности

Четыре. Одержимость

Однажды я и один студент-медик оказались втиснуты в отгороженный занавесками крошечный отсек отделения неотложной помощи, где мы опрашивали недавно поступившего пациента – 50-летнего строительного рабочего, который еще не совсем отошел от успокоительных. Джексон занимался ремонтом в своей квартире вместе с сыном-подростком, как вдруг повалился на пол в охватившем все тело припадке, длившемся две минуты. Из его односложных ответов мы поняли, что он ежедневно выпивал по две упаковки из шести банок пива, но дальше продвинуться не смогли, несмотря на то что он был в сознании. Из его медкарты мы выяснили, что этот эпизод был просто последним из многих в долгой истории его пьянства. В течение пяти лет Джексона мотало между состоянием непрерывного опьянения и восстанием всех систем организма, вызванным абстиненцией.

Составив краткий анамнез, я показал студенту, как оценить размер печени, постукивая по правой части брюшины: кончиками пальцев легко ощутить границы увеличенного органа. Печень Джексона была в два раза больше нормы, а в его крови, как вскоре показали анализы, наблюдался аномально высокий уровень печеночных ферментов, свидетельствующий о разрушении клеток печени.

Мы вышли из отсека и поговорили с сыном Джексона, стоическим и преждевременно повзрослевшим юношей, который посвятил нас в остальную часть его истории. Когда Джексон попал в больницу в последний раз, он снова начал пить сразу же после выписки. Семья не знала, что предпринять. Джексон всегда был спокойным, добрым, хорошим человеком. В то утро они шутили, передавали друг другу инструменты и мирно работали бок о бок. Но в другие дни отца будто подменяли. По ночам, когда не впадал в совсем уж бессознательное состояние, он часто становился злым и непредсказуемым. И они не были уверены, что готовы забрать его обратно домой, если он не согласится лечь в реабилитационный центр. Они просто не знали, чего от него ожидать.

Был субботний вечер, октябрь, и я остался дежурным терапевтом на отделении неотложки. Я был интерном, то есть проходил первый год клинической практики после выпуска из университета. Я работал сутки через трое и в свою смену занимался пациентами других интернов и оформлял вновь поступивших. Объемы и темпы работы были просто бешеными. Карманы моего длинного белого халата оказались набиты мини-справочниками, медицинскими инструментами и, что самое главное, выписками из историй болезни с кучей пометок на полях и сделанными наспех приписками о тех 40 человеческих жизнях, за которые я нес ответственность. Мы работали с инфекционными пациентами – они, не считая нескольких случаев тяжелого гриппа и туберкулеза, демонстрировали широкий спектр сложных социальных проблем. Подавляющее большинство наших больных – в инфекционном отделении, а на самом деле и во всех остальных терапевтических отделениях тоже – имели проблемы с употреблением психоактивных веществ, в первую очередь алкоголя.

К нам поступали