Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

спиртным напиткам»). Тем не менее Раш не считал, что медицина является единственным выходом: он соглашался, что приверженность к религии и молитва[177] тоже хороши в борьбе с алкоголизмом, поскольку вызывают чувство вины и стыда.

Другие авторы решительнее настаивали на том, что зависимость относится к сфере медицины. Среди них был, в частности, шотландский врач Томас Троттер, опубликовавший в 1804 году эссе о пьянстве, получившее широкую известность. Троттер тоже признавал, что хроническое пьянство является болезнью, однако настаивал, что медики вроде него лучше подходят для борьбы с алкоголизмом, чем «священники» и «моралисты», которые, по его словам, «полны благих намерений», однако упускают самую суть проблемы: «Привычка к пьянству есть заболевание ума»[178].

Троттер лукаво утверждал, что он первым среди врачей[179] дал полное описание пьянства как болезни, хотя его работа вышла на много лет позже вышеупомянутой статьи Раша и он наверняка знал, что многие другие авторы опередили его в аналогичных выводах. Напомним, что почти за 100 лет до этого врачи, писавшие о джиномании, называли хроническое пьянство заболеванием, вызывающим нарушение воли. Один особенно влиятельный английский врач по имени Джордж Чейн обращал внимание и на то, что пьянство может прогрессировать («За каплей идет рюмка, а за рюмкой другие рюмки…»[180]) и что алкоголь представляет собой «колдовскую отраву», которая даже «благодетельных и рассудительных» может заковать в «цепи и оковы». В 1724 году Чейн опубликовал трактат о «нервных болезнях», включавший автобиографический раздел о его собственных проблемах с алкоголем: став успешным врачом, он попал под влияние «собутыльников» и «вольнодумцев», которые соблазняли его «питаться неумеренно и употреблять много спиртного». В результате он весил более 400 фунтов (180 килограммов) и испытывал множество проблем со здоровьем: вялость, лихорадка, запор, диарея, подагра, тремор, рвота и головокружение – и все это несмотря на «трезвую, простую и умеренную» диету (включавшую в себя не более трех пинт вина в день). В конце концов он излечился благодаря диете, состоявшей только из «молока и овощей»[181]. Энтони Бенезет, квакер и реформист из круга общения Раша, в 1774 году написал снискавший большую популярность памфлет под названием «Разоблачение могущественного разрушителя» (The Mighty Destroyer Displayed), в котором он описывает, как «несчастные пьяницы настолько порабощены этими дьявольскими напитками[182], что, кажется, совсем лишились способности освободиться из ужасного рабства». Бенезет делает вывод, что хроническое пьянство представляет собой длительное состояние безволия, и рекомендует полностью отказаться от спиртных напитков – решительный разрыв с принятыми в то время представлениями о пользе алкоголя для здоровья.

Однако именно Раш более отчетливо, чем кто-либо прежде, развил взгляд на пьянство как на заболевание: это была «отвратительная болезнь»[183], выражавшаяся в «многочисленных недугах и пороках человеческого тела и ума». Раш сосредоточился на медицинском характере проблемы[184] не для того, чтобы заявить на нее права, но главным образом чтобы привлечь внимание к тому, что он считал опасным и потенциально смертельным заболеванием, на которое слишком долго закрывали глаза.

Один из моих первых пациентов во время междисциплинарной медицинской практики был тощий, как жердь, мужчина с героиновой зависимостью, у которого далеко выдававалась из челюсти огромная, покрытая коростой опухоль, За несколько месяцев до этого он обратился в больницу проверить небольшой узелок на языке, однако у врачей не хватило нервов терпеть его зависимость и «несоответствие норме», и он вскоре выпал из программы лечения. К моменту нашей встречи его опухоль была размером с небольшую дыню, туго обтянутую кожей. Надежды на выздоровление у него не было; родственники привезли его в больницу умирать.

Я учился на третьем курсе медицинского – это пугающий и трудный «клинический» год, когда студенты в ротации проходят практику по разным медицинским специальностям в реальной больнице, в составе команды, непосредственно занимающейся лечением пациентов. Мне это давалось нелегко. Казалось, этот человек служил наглядным примером несостоятельности современной медицины, причем не ее неспособности вылечить рак, а легкости, с которой она вышвыривает пациентов за порог. От порочности этой системы просто опускались руки. Мы наскоро залатывали самые острые проблемы и отправляли людей обратно в дома престарелых или даже на улицы, не имея возможности добраться до корней проблем, лежавших в основе нездорового поведения. К приходу зимы я уже устал просыпаться в 4 утра и разгребать списки задач, выполнение которых, казалось, никому не помогало.

Я стал больше пить. Значительно больше. Я мог неожиданно разрыдаться. Однажды я прошел онлайн-тест, который показал, что у меня серьезная депрессия, и это привело меня в тесный кабинет бородатого психоаналитика в блочном здании медицинского центра, хотя поначалу я прятал глубину моего отчаяния за сухим профессиональным языком и утверждал, что пришел к нему, так как хочу специализироваться в психиатрии и для этого мне нужно лучше узнать себя. Он был ко мне добр, и со временем я признался ему и в пьянстве, и в моей общей неудовлетворенности. Мы строили теории о причинах моих страданий, о конфликте моих устремлений. Проведя детство в семье алкоголиков, я не мог стать родителем самому себе. Пьянство было способом справиться с экзистенциальной тревогой и аннигилировать время, чтобы мне не пришлось умирать (говоря словами психианалитика Отто Ранка, которые я переписал в свой дневник: «Отказ принимать жизнь взаймы, чтобы избежать необходимости возвращать долг смерти»).

Промучившись таким образом целый год, я провел еще один год, завершая стипендиальное исследование в области стимуляции мозга. На старших курсах я выполнял исследование по генетике, и после года клинической практики мне очень хотелось погрузиться в анархию и суету лабораторной работы. Вдобавок меня действительно вдохновляли перспективы использования новых технологий мощной магнитной стимуляции и нейрохирургии, которые могли напрямую влиять на мысли и чувства людей. Любил я и саму лабораторию: древнее стоматологическое кресло, которое кто-то, похоже, вытащил со свалки, чтобы сделать из него нашу установку для транскраниальной магнитной стимуляции, которую я испытал на себе: толстый, скрученный в восьмерку электрический кабель, прижатый к голове сбоку, и ощущение покалывания, когда этот кабель стимулировал мою моторную кору, чтобы я пошевелил пальцем. Все это сулило огромные возможности, шанс прицельно воздействовать на аберрантный контур мозга и облегчить чье-то ОКР или тяжелую депрессию; это был конкретный и измеримый метод, который, казалось, на несколько световых лет опередил топорные психиатрические препараты с их побочными эффектами.

Чтобы принимать участие в таких футуристических экспериментах в качестве добровольца, требуется особый вид отчаяния или, может быть, веры. Испытание глубокой стимуляции мозга для лечения депрессии требовало размещения в грудной клетке импланта наподобие ритмоводителя,