Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

родителям. Как правило, попытка выявить одну главную «причину» чьей-либо зависимости ни к чему хорошему не приводит – гены, среда, травма, повседневные неурядицы. Но мне очень помогло осознание, что их зависимость была производной от их непроработанной боли. Как и у всех, у них была причина пить и курить: это приносило им какую-то пользу. К сожалению, курение и алкоголь не только не помогали им справляться с проблемами, но и усугубляли их, замыкая порочный круг.

В этом самая суть теории сопутствующей зависимости. Люди употребляют наркотики не только для того, чтобы смягчить последствия конкретных проблем, но и для того, чтобы заглушить чувство культурного отчуждения. Эмиль Дюркгейм, основатель современной социологии, назвал это отчуждение аномией. Аномия определяется как состояние общества при разрушении норм и ценностей, в отсутствие которых теряется экзистенциальная связь с целью и смыслом. Это чувство дезориентации вкупе с действиями индустрии поддержания зависимости и являются, по утверждению некоторых исследователей, основными причинами современной опиоидной эпидемии.

В 2014 году экономисты из Принстонского университета Энн Кейс и Ангус Дитон (последний получил Нобелевскую премию по экономике в 2015-м) наткнулись на неожиданную статистику: заметный рост количества суицидов среди белых американцев среднего возраста. Они привлекли дополнительные данные, чтобы рассмотреть полученные цифры по суицидам в более широком контексте, и, к своему удивлению, обнаружили, что число смертей от любых причин в соответствующей возрастной группе увеличивается впервые за несколько десятилетий. Это шло вразрез с общепризнанными современными тенденциями. Ожидалось, что при сегодняшнем уровне развития смертность в таких странах, как США, должна снижаться. И не было ни мировой войны, ни эпидемии заразной болезни, которые могли бы эту статистику объяснить. По словам ученых, поначалу они подумали, что просто нажали не ту клавишу на компьютере[129].

Вскоре Кейс и Дитон выяснили, что быстрее всего растет уровень смертности по трем причинам: самоубийства, передозировка наркотиков и алкогольная болезнь печени, причем практически только среди людей, не имеющих высшего образования. Проанализировав данные, Кейс и Дитон связали эти смерти со структурной проблемой современного общества. И действительно, эти белые представители рабочего класса страдали от осязаемых последствий глобализации экономики: им приходилось соглашаться на худшие должности и терять в зарплате, однако вдобавок к этому их работа становилась гораздо менее осмысленной. Люди перестали принимать работу близко к сердцу: в их работе было меньше стабильности, меньше предсказуемости, они не чувствовали себя частью большого целого. Более того, у них появилось множество новых причин для отчаяния. Число браков неуклонно снижалось, сокращалось участие в религиозной жизни. Больше людей, чем когда-либо за всю историю человечества, жили одиноко[130]. Все эти проблемы серьезно усугублялись значительным экономическим неравенством (США известны самым большим среди стран Большой семерки неравенством доходов[131]), а также объективно худшей во всем развитом мире системой здравоохранения, чьи раздутые расходы и легендарная неэффективность сдерживали рост зарплат и приводили к потере рабочих мест. Кейс и Дитон назвали смерти по причинам суицида, передозировки наркотиков и алкогольной болезни печени «смертями отчаяния» (deaths of despair). За 2017 год в США произошло более 150 000 таких смертей[132], что составляет более половины боевых потерь в США во всей Второй мировой войне, и это всего за один год – причем многие из погибших были молодыми людьми в возрасте от 20 до 50 лет.

Наверное, вполне закономерно, что проблема зависимости эндемична для интеллектуалов, которые пишут об отчуждении, разобщенности и экзистенциальном страхе, – все это белые люди из высших слоев общества. Достоевский боролся с пристрастием к азартным играм. Многие разочаровавшиеся писатели-модернисты начала XX века попадали под власть наркотиков и алкоголя: Джек Лондон, писатели «потерянного поколения»[133] Фитцджеральд и Хэмингуэй. Сартр обычно выкуривал две пачки сигарет в день[134], выпивал кварту спиртного и принимал 200 миллиграммов амфетаминов и несколько граммов барбитуратов – и это не считая кофе, обильной еды и множества женщин, до которых он был большой охотник. Зависимость была особенно распространена среди представителей бит-поколения[135]: Джек Керуак и Уильям Берроуз заслуживают упоминания в первую очередь, но также к нему относился Герберт Ханке, который придал слову beat новый смысл. Если раньше оно означало что-то вроде «классный», то с его подачи стало трактоваться как «разбитый», жалкий, утомленный консервативной, конформистской, материалистической послевоенной культурой, отсюда другое название битников – «разбитое поколение».

Важно отметить, что все эти белые люди, не исключая и мою семью, были защищены от иных, расовых механизмов угнетения, которые десятилетиями, если не столетиями, способствовали росту смертности от зависимости среди темнокожего населения. Сохраняющееся расовое и классовое неравенство в показателях здоровья[136] долгое время не давало заметить эти «смерти отчаяния» среди белых представителей рабочего класса, на которые обратили внимание Кейс и Дитон. Это открытие не должно полностью сместить фокус внимания на проблемы белых[137] – такое смещение провело бы ложную границу между этой эпидемией, охватившей белых представителей среднего класса, изображенных невинными жертвами, и продолжающимся кризисом смертей, связанных с употреблением психоактивных веществ, которое, в свою очередь, провоцируется структурными социальными проблемами: бедностью, травмами, крайним неблагополучием и безысходностью. В действительности два этих кризиса тесно переплетены. Я скорее хочу сказать, что психологическая отчужденность и дезориентация как фактор возникновения зависимости если не столь же важна, то как минимум достаточно сильна, чтобы проникнуть во все уголки общества, и она не привязана к конкретным материальным обстоятельствам.

Александер утверждал, что поскольку фундаментальная причина развития зависимости лежит в социальной травме, постольку фундаментальное решение следует искать не в узкой медицинской сфере, а в оздоровлении самого общества, в частности в исправлении культурных доминант, которые вызывают вышеупомянутую социальную травму. Поразительно, что общины коренных американцев, терпевшие притеснения от колонизаторов и страдавшие от алкогольной эпидемии, неоднократно приходили к аналогичным выводам. Первые антиалкогольные движения среди индейцев сводились к нехитрым попыткам запретов, которые наблюдал Окком, однако к концу XVIII века многие племена осознали, что им нужно нечто большее, и сразу несколько общин разработали культурные практики борьбы против алкоголизма на основе принципов взаимопомощи. В 1760-х большую популярность снискал Неолин, пророк из народности ленни-ленапе (или делаваров), который призывал к полному разрыву с англичанами и возвращению к традиционным устоям. Прежде всего он поощрял своих последователей «воздерживаться от употребления их смертоносного зелья[138], которое они навязали нам ради собственной выгоды и для уменьшения нашей численности». Папунханк из племени манси[139], освободившись от хронического алкоголизма благодаря духовному пробуждению, тоже основал движение за возвращение к культурным традициям и отказ от пьянства. А индеец по имени Красивое Озеро