Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

естеству. В 1767 году отчаявшийся вождь племени тускарора обратился к колониальным властям штата Нью-Йорк с официальной петицией дать «какое-нибудь лекарство, которое излечит нас от пристрастия к пагубному напитку». Британский чиновник ответил только, что индейцам следует отказаться от вредной привычки, принять христианство и искать спасения в нравственности, чтобы лучше контролировать свои желания[117].

Самсон Окком, хоть и был христианским миссионером, не придерживался такой точки зрения. В сентябре 1772 года на казни индейца из народа вампаноаги, убившего белого человека в состоянии алкогольного опьянения, он произнес проповедь, которая снискала бешеную популярность. В колониальной культуре такие проповеди считались важным средством воспитания нравственности, и Окком отдал должное пространной критике греха пьянства. Однако затем он назвал алкоголь орудием эксплуатации и осудил «приспешников дьявола»[118] (то есть торговцев алкоголем), которые «подносят бутылку ко рту своего ближнего, дабы опоить его», и отметил, что коренные народы «вновь и вновь становились жертвой обмана». Эта его речь стала самой популярной проповедью того времени[119], ее печатная версия выдержала 19 изданий и сделала Оккома самым известным автором во всех американских колониях.

Став настоящей знаменитостью, Окком начал представлять угрозу для всего проекта культурной ассимиляции. Десятилетием ранее его наставник, преподобный Уилок, отправил его в Англию, Шотландию и Ирландию, чтобы собрать деньги на благотворительную школу для индейских мальчиков, и во время этого путешествия Окком удостоился похвалы короля Георга III и собрал не менее 11 000 фунтов[120] – астрономическую по тем временам сумму (в пересчете на нынешние деньги – несколько миллионов фунтов). Однако, вернувшись домой, Окком обнаружил, что Уилок не заботился о его жене, как обещал, и отказался обучать его сына. В какой-то момент Уилок предложил ему просто отдать мальчика[121] «хорошему хозяину». Затем Уилок попытался очернить Оккома обвинениями в необузданном пьянстве, сыграв на стереотипе коренных американцев как опасных и неуправляемых по своей природе животных. Впрочем, церковные власти Оккома оправдали.

В конце концов Уилок потратил собранные Оккомом деньги не на школу для коренных жителей, а на самую обычную школу для детей англичан. Со временем из этой школы вырос Дартмутский колледж[122], который за первые 200 лет своего существования выпустил всего 19 индейских учеников. Разочарованный Окком вступил в индейское движение, которое называло себя Братский город[123] и представляло собой конфедерацию племен, стремившихся основать новую общину на севере штата Нью-Йорк и укрыться там от болезней и угнетения. С помощью Оккома им удалось найти прибежище, куда стекались выжившие остатки племен со всего северо-востока Америки. Позднее общину вынудили перебраться в Висконсин, а затем лишили племенного статуса. Эта община до сих пор добивается официального признания на федеральном уровне.

Окком опередил свое время, причем на века, когда привлек всеобщее внимание к роли алкоголя в масштабном проекте угнетения и насильственного перемещения американских индейцев. По сей день повсеместно распространены ложные мифы об «огненной воде»[124], приписывающие коренным американским народам врожденную склонность к алкоголизму. Эти мифы, появившиеся с самых первых дней колонизации, преследовали определенную цель: скрыть, что алкоголь намеренно использовался как орудие угнетение, и обеспечить поддержку идеологии господства колонизаторов. На протяжении нескольких поколений аналогичные мифы о якобы особенном воздействии кокаина на организм чернокожих использовались как идеологическое прикрытие для жестких запретительных мер.

В наши дни мифы об огненной воде полностью развенчаны[125], и проблема алкоголизма среди коренного населения связывается прежде всего с системным фактором, на который указывал Окком. Собрано достаточно доказательств, что еще до появления европейцев многие индейские племена употребляли психоактивные наркотики, в том числе и алкоголь, без всяких проблем, а после начала колонизации склонность к зависимости развилась у них далеко не сразу, а лишь после того, как их дух был подорван болезнями, войнами, нищетой и принудительным переселением, не говоря уже о промышленном производстве и коммерческом продвижении спиртного.

Эпидемии не начинаются исключительно по вине самого наркотика или силами индустрии поддержания зависимости: в их основе часто, если не всегда, лежит некая социальная травма, подталкивающая к употреблению опасного вещества. За Опиумными войнами[126] – серией британских военных операций в 1839–1860 годах, целью которых было открытие китайского рынка для торговли опиумом, – последовала настоящая опиумная эпидемия в Китае. Эта эпидемия широко трактовалась как история некогда высокой культуры, разрушенной одним мощным наркотиком, однако недавние исследования доказывают, что такое упрощенное объяснение не учитывает социальные неурядицы, бедность и повсеместные беспорядки, вызванные самими войнами и усугубившими эпидемию. Точно так же взрывное распространение табака по всей Евразии в XVII веке обеспечивалось не только свойствами самого табака, но и тем, что он смягчал человеческие страдания, вызванные ужасной и, казалось, бесконечной цепью моровых поветрий[127], восстаний и войн, известной историкам как «всеобщий кризис XVII века».

Канадский психолог Брюс Александер развил эту идею и разработал собственную «теорию сопутствующей зависимости»[128] (dislocation theory of addiction), которая состоит в том, что наркотики сами по себе не вызывают зависимости без сопутствующих условий. Он утверждает, что главная причина возникновения зависимости заключается не в биологическом воздействии наркотика и не во врожденной личной предрасположенности к аддикции, а в социальных травмах. Примечательно, что эти социальные травмы не обязательно должны выражаться в чем-то конкретном и осязаемом вроде нищеты или болезней, от которых страдал народ мохеган во времена юности Оккома, или в физической разлуке с семьей или близкими друзьями. Психологические проблемы могут оказывать столь же пагубное воздействие: разрыв со своей культурой и духовной традицией, утрата свободы и трудности самоопределения, отсутствие возможностей для радости и самовыражения. В нынешнюю эпоху нам нечасто доводится испытывать лишения, однако мы остаемся столь же уязвимыми для психических и духовных страданий, как наши предки.

Когда я собирал материал для этой книги, моя мать, медленно угасавшая от рака легких, рассказала мне о своем отце, иммигранте из Швеции, который каждую зиму впадал в тяжелую депрессию. Он вспоминал свое счастливое детство в Стокгольме и сравнивал его с жизнью в Ньюарке: горячей воды нет, ночные смены на заводе, с женой видится редко, потому что она работает в дневную смену на другом конвейере. И хотя он старался не пить, по мере приближения Рождества он все чаще позволял себе спиртное, и месяцами моя мать, еще совсем юная девушка, вынуждена была на морозе разыскивать его по барам, чтобы он мог поспать несколько часов перед следующей сменой. С ранних лет она усвоила, что алкоголь помогает справиться с жизненными тяготами.

Я не хочу ставить диагноз моим родителям и их