Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Правда, еще до второй мировой войны итальянский летчик Ферри и немецкий врач Дирингсхофен опубликовали заметки о кратковременной потере веса в полете. Но ведь это были только мгновения. При этом Ферри жаловался на слабость в ногах и невозможность сориентироваться. Дирингсхофену же ощущение легкого парения было даже приятно.

Позднее, и другие летчики отмечали краткую невесомость, но большинство переносило ее болезненно. Одним казалось, что они вращаются в неопределенном направлении. Других мучил страх непрерывного падения, переходящий в морскую болезнь.

Летчики подсказали, что невесомость наступает на параболе Кеплера — дуге огромного радиуса, которую описывает скоростной самолет. Шахтеры частично испытывали ее в шахтной клети, а жители высотных домов — при движении скоростного лифта. Все эти возможности тут же были реализованы врачами. Итальянские летчики даже построили специальное сооружение — знаменитую «Римскую башню». На высоте примерно 30 метров закрепляется кресло, к которому приделаны эластичные тяжи. Освобожденное от замка кресло стремительно падает, его подхватывают я бросают вверх тяжи, потом оно снова падает и снова взлетает вверх. Так в общем наскребается секунд десять невесомости. По крохам, по капелькам собирают ее врачи.

Первые опыты на параболах Кеплера, попросту «горках», стал делать на себе американский врач-летчик Гарольд фон Век в кабине легкого истребителя. Потом исследователи переключились на животных. И тут открылась довольно интересная картина. Птица, например, сначала отчаянно работала крыльями, как бы бесконечно взлетая. Потом, видно, обнаружила подвох и распласталась неподвижно. Заяц трусливо барабанил передними лапами, спасаясь от непонятной опасности. Крысы, руля хвостом, волчком вращались в воздухе, потеряв всякое представление о «верхе» и «низе». Рыбы в аквариуме без зазрения совести переворачивались брюхом вверх. А водяные черепахи, меткие и жадные охотники, по нескольку раз тщетно выстреливали хищными головками, чтобы ухватить червяка, — промахивались. Невесомость обманывала их древние, веками отработанные инстинкты. А чуткий, отолитовый аппарат — орган равновесия, безошибочный компас живых, непривычно молчал, одураченный, сбитый с толку.

Ну как здесь было не уверовать в коварную загадочность невесомости! Как удержаться от красивых и грустных слов: человек никогда не привыкнет к невесомости, он может привыкнуть к холоду, перегрузкам, но к невесомости — никогда!

А между тем через несколько полетов голодные черепахи уже без промаха хватали червяков. Собаки же буквально на второй-третьей «горке» переставали нервничать.

Потом на «горки» стал взбираться человек. Некоторым, приблизительно трети испытуемых, невесомость сразу пришлась не по душе. Такие, разумеется, не могли претендовать на космические полеты. Будущие же космонавты, как правило, быстро осваивались с утратой веса. Ошеломляло лишь первое столкновение с невесомостью. «При свободном перемещении в «плавательном бассейне», — рассказывал П. Попович, — в первой «горке» была некоторая неловкость, напряженность. Во второй уже чувствовал себя лучше, ориентировка и координация движений сохранялись... В последних «горках» перемещение в «плавательном бассейне» доставляло удовольствие».

Большой самолет-лаборатория за вылет делает три-шесть «горок», каждая по 20–25 секунд. И, как видите, за минуту-другую невесомости человек уже успевает к ней привыкнуть. Поповичу нравилось плавать и крутиться в «бассейне» самолета, а ведь про первую «горку» неутомимый врач Иван Иванович тогда записал: «Николаев сильно побледнел. Попович, напротив, заметно покраснел. Пульс замедлен, дыхание участилось. Затруднение в ориентировке». Выстрелы в цель оказались неудачными. Больше того, космонавты не попадали карандашом в центр нарисованного круга. Но уже через пару полетов появилась адаптация к невесомости: человек привыкал.

Тогда задания были усложнены. Едва самолет взлетал на «горку», перед космонавтом вспыхивала красная лампочка, требовавшая соединить нужные контакты. Или на табло появлялось трехзначное число, которое необходимо было набрать на телефонном диске. После нескольких тренировок задания выполнялись легко и, как казалось космонавтам, быстро. Но приборы показывали другое: реакции были замедленнее и бледнее, чем при больших перегрузках. Значит, невесомость все-таки сильно связывала, тормозила работу мозга. Человеческий организм бунтовал против утраты столь привычной ему земной гравитации.

Вынесет ли живое существо переход от перегрузок «выведения» к длительной невесомости? Полет Лайки показал всему миру, что может вынести. Однако в невесомости Лайка приходила в себя в три раза дольше, чем на Земле после вращения на центрифуге. Это насторожило: а как после невесомости подействуют перегрузки возвращения? Не окажутся ли они смертельными? Белка и Стрелка и их четвероногие сестры Мушки, Чернушки, Звездочки подробно отвечали на вопросы врачей. А старый американский попугай гаркнул в космосе привычную фразу: «Все это бизнес!»

Нет, невесомость не была смертельно опасной. И тогда в космос полетел человек. Все наши космонавты хорошо перенесли полет. Правда, Герману Титову при переходе к невесомости вдруг показалось, что он встал на голову, и некоторое время его мутило. Но после его полета были улучшены тренировки и кое-что изменено в конструкции корабля.

Первым, кого увидели, приземлившись, Николаев и Попович, был врач, спускавшийся к ним на парашюте. Он спешил по горячим следам исследовать воздействие длительной невесомости. Космонавты чувствовали себя хорошо. Но все же если при взлете у Николаева пульс был 120, то при посадке — 148, у Поповича же — соответственно 110 и 156 и учащенное дыхание. Это объяснялось не только ростом перегрузок.

На протяжении многих тысяч лет человеческое сердце перекачивало кровь, отяжеленную земным притяжением. Каждый шаг, каждое движение руки были преодолением этой силы. Человек рождался, жил и умирал, каждой клеткой привязанный к земле. Трудно сказать, какими бы мы стали, если б силы земного тяготения вдруг, скажем, возросли.

Группе наших врачей удалось подсмотреть подобную метаморфозу. Новорожденных крысят выращивали на центрифуге. Они ели, резвились — словом, вели обычную крысиную жизнь. Только земная гравитация была увеличена с помощью центрифуги. И что же? Крысы приспособились к новым условиям: они стали меньше в размерах, и соответственно убыстрились все их жизненные процессы.

А что же будет в невесомости? Не «обленится» ли сердце от невесомой крови? Не атрофируются ли мышцы? Не станет ли излишней хитроумная система кроветворных органов? И вообще КТО вылезет из звездолета, вернувшегося из дальних миров? Не подтвердится ли мрачный юмор насчет вялого, спрутоподобного существа, рожденного многолетней невесомостью?

В общем, кратковременные прыжки в невесомость больше не устраивали врачей. Начались поиски длительной имитации невесомости.

Однажды в палате клиники одного института выстроилось штук десять кресел, как две капли воды похожих на кресла «Востока». Подопытные не без любопытства улеглись в новенькие кресла. Несколько часов им было легко и приятно, никому не хотелось размяться или пройтись. К концу дня стремление двигаться отодвинуло все на второй план. Мышцы ныли, тело затекло. Постепенно желание выбраться из кресла стало навязчивым. Подопытные теряли аппетит, раздражались, а потом впадали в апатию. Организм