Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

слабел день ото дня. Вращение на центрифуге показало снижение устойчивости к перегрузкам. Человек хотел двигаться, во что бы то ни стало двигаться, затрачивать мускульные усилия. Вялость жизненных реакций при неподвижности напоминала воздействие невесомости.

Популярен и другой способ, более наглядный. Аквалангистам хорошо знакомо ощущение «зависания», когда нужны усилия, чтобы спуститься глубже. На определенной глубине человек как бы уравновешивается водой, то есть фактически ничего не весит. Если закрыть глаза и перевернуться, теряется ощущение пространства. Отолитовый аппарат почти полностью выходит из строя. Специальные бассейны помогли имитировать невесомость.

Из опытов выяснилось: да, невесомость сильно изматывает организм, и те ускорения, которые неизбежны при поправках траектории межпланетного корабля, могут оказаться тяжелыми для космонавта.

И вот конструкторы и врачи доставили совсем уж дерзкую задачу — отделаться от невесомости. Но как? Земной гравитации не будет. Значит, нужна гравитация искусственная. Мысль сначала показалась бредовой. Потом выяснилось, что она не только вполне реальна, но и не нова. Еще Циолковский предлагал искусственную гравитацию как средство возвратить человеку столь милое ему ощущение «пола» и «потолка».

Пока корабль летит с ускорением, земное притяжение заменяют силы инерции. А потом? Потом, очевидно, придется вращать кабину вокруг оси. Центробежная сила прижмет пилота к креслу, создаст иллюзию «пола», и все разом встанет на свои места. Человеку, оказывается, вполне достаточно ощущать хотя бы треть своего веса. Для этого нужно ускорение всего в 0,3 g. Однако и такое ускорение заставило конструкторов серьезно задуматься. Ведь радиус кабины невелик, значит, разница скоростей по мере удаления от стенок будет все более ощутимой. Ноги космонавта станут значительно тяжелее головы. Идти против вращения будет тяжело. Да и ко всему прочему вращение может вызвать приступ морской болезни, что уж совсем нежелательно. Чтобы устранить эти неприятные явления, придется увеличить радиус кабины, то есть намного утяжелить корабль. Это едва, ли приемлемый выход.

Ученые стали предлагать другие варианты. Один из них соединял две небольшие кабины металлическим креплением, через которое проходила условная ось вращения. Пробовали представить корабль в виде полой трубы, между стенками которой располагался экипаж. Придумали наконец обуть звездолетчика в желез* ные ботинки и сделать магнитный пол.

Сложнейшим сплавом самых различных способов задача невесомости была решена. Недаром ведь ученые говорят, что главное — правильно поставить задачу. «Для нас, инженеров, — говорил мне знакомый конструктор, — это все равное что для врача верно определить диагноз».

Я не раз вспоминала эти слова, проезжая мимо метро «Динамо» — тех самых мест, где когда-то Минц ставил свои первые эксперименты. Каждое утро троллейбус первого маршрута Увозил меня к Боткинской больнице. Рождение диагноза — возможно, именно тогда, разговаривая с авиационным конструктором в коридоре Института космической медицины, я впервые задумалась над этим.

Заповедь Гиппократа

Мы вышли из ординаторской рано и при повороте в операционную лицом к лицу столкнулись с больным. Он шел сам, старчески шаркая больничными шлепанцами, высокий и тонкий, как свечка, и дородная сестра с торжественным лицом легко поддерживала его под локоть. Он глянул на нас с виноватой покорностью и напряженно, одними губами улыбнулся профессору. Глаза оставались отрешенными и грустными, как у подстреленного грача. Борис Сергеевич пропустил его в операционную, а сам повернулся и зашагал прочь, сунув руки в карманы халата. Он был расстроен. Он избегал встречаться с больными перед операцией.

В глубине коридора поднялась над стулом и вся подалась за профессором русая женщина в белой накидке для посетителей. Жена. Ее глаза умоляюще потянулись и ко мне. Я съежилась, призвав на помощь белую броню халата и колпака. Надев эти доспехи, сразу испытываешь их защитную силу: ты на стороне целителей, и боль, стоны, кровь — все это в порядке вещей.

Жены, сыновья, отцы ходят вон там, за высокими окнами, по хрупким сугробчикам. Хруп-хруп — туда, хруп-хруп — обратно. Туда-обратно, туда-обратно. Час, два, день. Прячешься от них в стерильную броню и смотришь в бинтовую прорезь, как в амбразуру.

Если скальпель дрогнет в руке хирурга — это смерть. Жалость должна быть упрятана. Потом, когда все будет хорошо, она вздохом вырвется наружу, и сразу станет легче.

Профессор и ассистенты долго-долго моют руки в никелированных тазах. Борис Сергеевич в своей традиционной белой сорочке навыпуск (она висит всегда в его кабинете наготове), в длинном, до полу полиэтиленовом фартуке и стерильном халате с тесемочками на спине.

В амфитеатре для зрителей две-три ступеньки у ног оперируемого, над самым столом. Больной как бы распят: левая рука на одной подставке, правая — на другой. В правую ввели иглу со снотворным.

— Больной, откройте глаза! Откройте глаза!

Наркотизатор поднимает веко, вглядывается в зрачок. Видно, все в порядке. Сейчас препарат небезызвестного кураре раскует мышцы, сделает их эластичными, и в горло уснувшему введут трубку для наркоза. Задышали меха наркозного аппарата. Легкие ритмично раздувает смесь веселящего газа с кислородом. В боевой готовности запрокинуты на штативах, в голове стола, ампулы с кровью и физиологическим раствором.

Борис Сергеевич прохаживается, позвякивая подковками по кафелю операционной, ждет сигнала анестезиологов. По-моему, он не волнуется. Все это он видел миллион раз. После первой бомбежки Москвы, в сорок первом, через его руки за три дня прошло пятьсот шестьдесят человек. «Скольких вы оперировали, Борис Сергеевич?» — как-то спросила я. Он усмехнулся: «Раньше считал, но вот уже с войны сбился со счета...».

Операционное поле, желтое от йода, отграничили рафинадными простынями. Я на секунду оторвалась от стола и вдруг обнаружила прямо перед собой окно. Оно рассекало стерильный кафель стены прозрачным голубым четырехугольником. В его светлой голубизне, сбрасывая капли, как живые, подрагивали зябкие ветки березы. Была оттепель, неожиданная в ноябре теплынь. Внизу на стекле, у самой рамы, два темных пятна — рентгеновские снимки. Больной не знает, что на них. Мы все уже знаем. Там, где на снимке светлая дорожка, идет по кишечнику барий. А там, где светлая дорожка теряется в заклубившейся темноте, — это опухоль.

Лучше все-таки смотреть сквозь мокрую березу на небо. Нельзя становиться по обе стороны беды. Это невыносимо.

Скальпель прорисовывает кровянистую дорожку. Аня, сестра-анестезиолог, записывает в операционной карте: «10 часов — начало операции. Давление 100/50, пульс слабый — 100...»

Две недели вокруг меня одни глава — усталые, хмурые, радостные, маленькие, огромные, по-девичьи блестящие и красноватые, в сетке морщин. Оказывается, нет ничего на свете, не передающегося мимикой глаз.

В позапрошлый понедельник я впервые пришла на операцию. Ассистентка спросила:

— Крови не