Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Потом я убедилась, что рождение диагноза мне не увидеть: он формируется не из видимого пучка симптомов, он зреет в голове хирурга, когда тот пропускает видимый всем пучок «за» и «против» через призму своих знаний, опыта, интуиции. Вот почему на одной и той же сумме симптомов рождаются два-три разных диагноза, и каждый из них может быть верен. Иногда все решает немыслимо крохотное для непосвященных «чуть-чуть». Здесь не просто расчет: «пять признаков — за гепатит, четыре — за механическую желтуху». Здесь нечто мистическое, не подвластное законам обычной логики. То самое нечто, благодаря которому разумнейшая и электроннейшая диагностическая машина никогда не заменит врача.

Нужно лечить не болезни, а больных: завещал Гиппократ.

Когда ловишь взгляд Розанова, направленный на входящего в кабинет больного, сдается, что он видит его насквозь без всякого рентгена и ставит диагноз раньше, чем тот дойдет до стола. Но когда профессор начинает расспрашивать, все видится наоборот. Он говорит с больным так, будто и представить не может источник его страданий. Нисколько не хочет помочь человеку приблизить уже очевидный диагноз. Врач должен быть объективен, как следователь.

— Это счастье, когда больной в сознании, — попивая чай после операции, просвещал меня Борис Сергеевич. — Он наш лучший помощник, только не надо сбивать его своими догадками. Помню, привезли к нам в Склифосовского, я еще там работал, мужчину лет тридцати шести — прямо из бани. Бледный, как мой халат, пульс частит, в животе мучительные схватки. Диагноз «скорой» — прободная язва желудка. Посмотрели — не очень-то похоже на язву. Расспрашиваем — все вроде к язве (он уж слыхал диагноз и решил нам помочь). А потом вдруг вспомнил: «Да, говорит, доктор, третьего дня шел я по улице, поскользнулся да боком на тумбу, на минуту аж сознание зашлось. А потом отдышался — и ничего, только бок побаливал». Вот он и решил отпарить в баньке больной бок. А из баньки его на «скорой»... Ну, тут все встало на свои места: разрыв селезенки от удара. Через три недели после операции выписался здоровехоньким.

Однако к рассказам больных надо относиться осторожно: кое-что они могут подзабыть, что-то перепутать, а иное и опустить, как неважное. Как-то июньской ночью «скорая помощь» доставила в приемный покой женщину с ущемлением грыжи. Дежурный врач ущемления не нашел — видно, грыжа вправилась сама. Но больная была так бледна и слаба, что он направил ее в палату.

Утром женщина сказала Розанову, что чувствует себя хорошо, но в момент ущемления боли бывают несносные. Вот и этой ночью так прихватило, что она потеряла сознание и очнулась уже у кровати, на полу. Пульс был ровный, дыхание в порядке. Розанов назначил операцию на следующий день и разрешил больной вставать. Перед самой операцией, для спокойствия, ей сделали укол морфия. И тут она побледнела до синевы, вся поникла, и в операционную ее доставили уже на каталке. Решили, что повышенная чувствительность к морфию. Но, вскрыв брюшную полость, Розанов обнаружил, что там все плавает в крови. Рука нащупала в левом подреберье большую мягкую опухоль. Опухоль оказалась селезенкой с переполненной кровью капсулой. Разрыв капсулы случайно совпал с инъекцией морфия. Больной стало дурно не от наркотика, а от бурного внутреннего кровотечения.

Разбитую селезенку удалили. Все закончилось благополучно. Но могло быть и хуже: женщина ввела врачей в заблуждение, сказав, что упала с кровати от боли. На самом деле она упала во сне, разбив при падении селезенку, а боль, принятую за обычный приступ грыжи, почувствовала уже потом. Деталь — упала сначала или потом — казалась ей, видимо, маловажной.

Каждое утро во всех четырех операционных клиники вывешивается список операций. Механические желтухи, раки желудка, грыжи, язвенные колиты — словом, весь набор сложной брюшной хирургии. Что поделаешь, восемьдесят процентов хирургических болезней связано с «острым животом».

— Одних гнойных аппендицитов бывает по десять-пятнадцать в день — жаловались в «неотложке».

С животом шутки плохи. До недавнего времени ранения в живот считались смертельными. Общее заражение, разлитой перитонит — вот чем чревато промедление хирурга. Решать надо немедленно и... безошибочно.

Борьбу за последние крохи надежды хирурги зовут «операциями отчаяния». Так оперировал Розанов гимнаста, разбившегося о перекладину, так он спасал девочку, попавшую под машину.

«Для желающего посвятить себя хирургии необходимо широко практиковаться в операциях, ибо для руки практика — лучший учитель», Хирурги прошлого в военных госпиталях выполняли эту Гиппократову заповедь. У таких хирургов, как Розанов, «война» не прекращается десятилетия. Двадцать семь лет простоял он в операционной Института Склифосовского, единственного тогда в Москве центра неотложной хирургии. В военные годы, оставаясь один на всю клинику, он делал по восемь резекций желудка в день — от стола к столу. Глубина огромного опыта определила быстроту и справедливость диагнозов.

На второй месяц «стажировки», начитавшись умных книжек, уже знаешь: вот этого, свинцово-бледного, беспокойного, что все просит пить и зевает, непременно возьмут на стол. У него внутреннее кровотечение. Пьяный, которого только что привезла «скорая», — вовсе не желудочник. Он лежит на левом боку, поджав колени к животу, и при попытке повернуть его тут же возвращается в прежнее положение. У этого повреждена селезенка, диагноз часто называют «ванька-встанька». «Ванек-встанек» тоже надо на стол.

Операционная отделения неотложной хирургии напоминает медсанбат поело кровопролитных боев. Все жертвы несчастных случаев поступают сюда, на первый этаж. Не верится, что столько трагических случайностей на свете и столько клинических смертей. На утренней конференции дежурный докладывает: «За ночь поступило шестнадцать больных, девятерым сделана операция. Женщина с травмой черепа выведена из состояния клинической смерти, пока на искусственном дыхании...»

Невеселое все-таки место больница. Боль, боль обступает со всех сторон. И не только меня, постороннюю, пронзает и сверлит эта боль. Татьяна Павловна Бельская, заведующая «неотложкой», женщина непостижимо твердая и по-мужски энергичная, пришла на конференцию с запавшими глазами, словно постаревшая на десять лет — все морщинки на виду, походка тяжелая. Это не просто от усталости. Это потому, что там, внизу, в «неотложке», третьи сутки не дают умереть пятерым больным. А они все выскальзывают из рук врачей — кома, коллапс, шок. Но трое, кажется, уже не умрут.

Я надеваю пальто и иду погулять, чтобы немного развеяться. Иду и думаю, что вон у того гражданина в кожаной куртке наверняка аппендицит и напрасно он лущит семечки. А у того, в каракулевом пирожке, с желтым брюхастым