Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

— Брызжет! Борис Сергеевич, ой, как брызжет!

Голос доходит как сквозь вату. За секунду до этого я уже увидела алую тугую струйку. Она орошала края раны, багровила рукава халатов.

— Тампоны, я сказал — тампоны! Ну, что вы копаетесь? — Профессор впервые повысил голос. — Тампоны, черт возьми!

У стойки с ампулами крови забегали анестезиологи— поехало вниз давление. Сама Зачетейская, их строгий предводитель, побежала за шприцем.

— Брызжет! Брызжет!

— Что вы кричите? Я не слепой.

Профессор зажимает струйку пальцем. Надо действовать, что-то предпринимать, а он стоит и смотрит перед собой, переминаясь с ноги на ногу. На носу капельки пота, и стекла очков затуманились. Стоит, переминается.

— Губки! Две! Поскорее! И тампоны.

Видно, решение созрело. Прикладывая кровоостанавливающие губки, профессор уже спокоен и поясняет:

— Ткани инфильтративные, изболелись. Сосудик желчного пузыря оторвался от артерии цистик, главной печеночной артерии. — Он говорит так понятно — для меня, даже в такой момент оставаясь галантным. — Сейчас в артерии махонькая дырочка. Зашить — больные ткани расползутся и будет большая дыра. Перевязать артерию — может наступить инфаркт печени...

Итак, минуту назад профессор принял решение — остановить кровь губкой, подпереть ранку тампонадой и ждать. Постепенно у ранки появится тромб, начнется заживление. Тогда можно удалить тампоны — недели через две.

Решение, вообще говоря, рискованное: кровь может ударить в любую минуту.

— Свет! Ничего не вижу. Откуда эта дурацкая тень?

— Это ваша голова, Борис Сергеевич!

— Но лампа-то, кажется, бестеневая...

Из операционной он ушел, ни с кем не перемолвившись. И из клиники уехал только вечером, убедившись, что угроза кровотечения миновала.

Холецистектомия и всяческие манипуляции на протоках — один из любимых розановских коньков. Это он рискнул восстанавливать безнадежно разрушенные желчные протоки с помощью тощей кишки. Об этих операциях, воскрешающих больных, мне рассказывал Топчиашвили. Его докторская диссертация посвящается как раз этой теме.

Закро Авраамович после института практиковал года три в небольшой районной больничке. Приехав в Москву усовершенствоваться, он попал в Институт Склифосовского на операцию Розанова. И погиб. Закро хотел либо учиться у этого человека, либо не оперировать вовсе. Ему повезло, вернее, он был упрямый и добился своего: Розанов взял его в ординатуру. Теперь Топчиашвили заведует отделением общей хирургии в клинике профессора и ассистирует ему на кафедре в Институте усовершенствования врачей. Даже мой непривычный взгляд ловит, как сходны их манеры — держать иглу, делать косой разрез, тихо, вежливо говорить с ассистентами. Топчиашвили многое постиг в эти годы, а Розанов получил способного ученика. Традиции классической русской хирургии, передававшиеся, как эстафета, от Склифосовского к Краснобаеву, от Краснобаева к Юдину, Юдина к Розанову, — находят своих наследников.

Вторичные операции на желчных путях, широко практикуемые в Боткинской больнице, — дело чрезвычайной тонкости и сложности.

— К нам привозят больных, уже истощенных, напуганных первой неудачной операцией, со свищами и тяжелыми нарушениями обмена, — рассказывал Топчиашвили. — Либо первая операция была сделана неудачно — задели протоки, либо послеоперационные воспаления. В общем, протоки разрушены, их надо конструировать заново. Борис Сергеевич предложил выход...

Около двухсот таких больных, казалось бы, обреченных, выписались из Боткинской здоровыми.

Глаза родных смотрят вслед белым халатам. Они верят врачам, они хотят видеть их непогрешимыми, богами. Но люди не боги. Они люди и могут, имеют право ошибаться, хотя их ошибки непростительны. И чемталантливее, «непогрешимее» врач, тем сильнее клинит он себя за ошибку — пусть неизбежную, объяснимого, нестрашную.

Помню, Топчиашвили взялся оперировать старушку. Он знал, что у нее рак, но еще надеялся — может, спасет, удлинит жизнь — ну, хоть на годик-другой. Когда открылась печень, он увидел большой плотный желтоватый узел, пустивший вокруг себя щупальца. Поздно. Пришлось зашить. И весь день он был удручен и расстроен, будто сам виноват, что время упущено.

Помню ошибку рентгена — во время операции опухоль в желудке не обнаружили. Помню гепатит, принятый за механическую желтуху. Нет, хирурги не боги. Они люди, и им ведомо жгучее чувство вины, от которого боги избавлены.

На столе ассистенты заканчивали последний шов. Оперированному было лет тридцать семь. Его привезли на «скорой» после тяжелой кровавой рвоты. Установить по рассказам родных, сколько потеряно крови, не удалось: получалось что-то около ведра. Анализ показал падение гемоглобина с семидесяти до тридцати процентов. В палате рвота возобновилась. Медлить были опасно. Больной был бледен, беспокоен, пульс нитевидный. Диагноз требовался точный и без промедления. Вызвали профессора.

Главное — определить, язва или нет. Если язва, надо оперировать. Если нет, операция может оказаться роковой.

Часть врачей убеждена, что кровоточащие язвы желудка и двенадцатиперстной кишки излечиваются только консервативно. Если встать на их точку зрения, все решается просто: оперировать ни в коем случае не следует.

Розанова это сердит:

— При летальном исходе они всегда пожимают плечами: медицина бессильна, сделали все, что могли...

Есть и другой полюс — группа хирургов, предпочитающих резать всегда. Их рассуждения тоже просты: подавляющее большинство кровотечений — язвенные. Язвы оперировать необходимо. Ну, а если уж не язва — извините, зашьем, как было.

Эти последние тоже возмущают профессора. Шуточки — вспороть живот истощенному кровопотерей человеку просто так, за здорово живешь!

Профессор — сторонник безошибочных диагнозов. Это самый трудный, но и единственно правильный путь. Правда, поставить верный диагноз во время сильного кровотечения невероятно сложно. Но, действуя методом исключения, вполне возможно. Розанов подсчитал, что из 232 оперированных ими только у пятерых язвы не оказалось. Если учесть, что при сильном язвенном кровотечении операция — единственное спасение, такой процент ошибок вполне простителен и допустим.

Итак, диагноз путем исключения.

Вернемся немного назад, к самому началу, когда «скорая» привезла мужчину с кровавой рвотой. Я видела этого больного — широкоплечий молодой мужчина, бледный от потери крови.

Профессор заподозрил язву, но с операцией не спешил: кровотечение вроде стихало. Я была Там, когда устанавливали диагноз. Если не считать предварительных анализов, это заняло полчаса. Потом профессор пошел к себе. Я последовала за ним — надо же было, наконец, раскрутить загадочный клубок врачебных умозаключений. Борис Сергеевич, кажется, понял, что меня смущает, и постарался помочь.

Теперь я снова пройду приблизительно тот путь, что за полчаса, проведённых у койки больного, проделал профессор.

Прямых указаний на язву не было, на что-то другое — тоже. Выход один: тщательно взвешивая каждую возможность, принимать её или отбрасывать.

Итак, кровотечение могло быть лёгочным — больной заглатываат кровь из легких. Это предположение отпадало: легочная кровь алого цвета, пенистая. К тому же больной никогда не жаловался