Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

— Ну, пойду к себе наверх, — убедившись, что растормошил нас, Борис Сергеевич поднялся. И тут стало заметно, что он стар, болен и взволнован.

«Меня считают активным хирургом, — вспомнила я, — но прежде чем браться за нож, я предпочитаю крепко подумать...»

Как-то на конференции молодой дежурный врач доложил о недавно поступившей тяжелобольной. Диагноз был неточным и на столе не подтвердился. «Очевидно, все-таки почки, — бодро констатировал молодой эскулап, — попутно ей удалили аппендикс...» Борис Сергеевич вскочил с места, чуть не опрокинув стул, у него дрожало лицо. Трудно было поверить, что в его мягком баритончике кроется и такой яростный регистр: «Вы... вы врач! Как вы смеете? Как это «попутно удалили аппендикс»? Что это значит — попутно? От греха, что ли? Кто дал право усугублять состояние больной операцией «от греха»? И почему вы позволяете себе говорить «очевидно, почки»? Почему до сих пор не сделана цистоскопия?..»

Не знаю, что было тем незадачливым хирургам, удалившим аппендикс «для очищения совести». Во всяком случае, я бы не хотела быть на их месте.

Талант хирурга. Очевидно, его никак не втиснешь в рамки просто опыта. Набил руку — и сподобился. Набившие руку — это ремесленники, как раз из тех, что уж если разрежут, то непременно что-нибудь удалят — хотя бы для поддержания авторитета.

Про талант частенько говорят: этот везучий, ему везет!

Розанову, например, везет всю жизнь, с самой первой операции.

В девятнадцатом году их полк Стоял на берегу Онеги. Было уже тепло, река вскрылась. Бои притихли, раненых было мало. Розанов, молоденький хирург, только-только из университета, грелся у землянки на солнышке. Он уже почти заснул, когда подскочил молодой вестовой: «Дохтур, проснитесь, там нашего пластуна нашли. Пять ден в лесу промаялся, мы уж, грешным делом, схоронили его...» Парнишку принесли на обгорелой шинели, развороченный живот был прикрыт прошлогодней травой. Розанов пощупал: совсем холодный и пульса нет. Приложился ухом — живой! Когда он отмывал физиологическим раствором обвалявшиеся в траве и игольнике внутренности, подошел полковой врач: «Бросьте, Борис, вы же врач...», — и отошел, прикурив от печурки, на которой грелась вода. А он мыл, бормоча под нос: «Потому и не брошу, что врач...». Вестовой вытирал ему лоб полотенцем, а Розанов мыл, зашивал, вправлял. Потом он сутками сидел у горячей, бредовой постели.

И чудо свершилось — парень выжил.

Однажды Борис Сергеевич рассказывал, как во время войны его пригласили участвовать в авторитетной комиссии. Комиссия ехала проверять полкового хирурга, у которого по сравнению с остальными смертность была исключительно высока. Пора было привлечь халатного врачевателя к ответственности. Так они и приехали, готовые гнать его вон. А когда разобрались, оказалось, что у него лучше всех поставлено спасение раненых из-под огня. Оперировать он брался и таких, которых в других медсанбатах сразу списывали в «выбывшие навечно». «Это был настоящий хирург, — вспоминал Борис Сергеевич. — Не для славы работал, не для процентов, а для людей, для живых людей».

И все-таки чудо есть чудо, скажете вы.

Но тогда почему у одних чудеса повторяются с завидным постоянством, а другие за всю жизнь так и не сподобятся ничего чудесного?

Нашествие слушателей Центрального института усовершенствования врачей — вещь нелегкая. Везде они суются, в операционной нечем дышать, зрители висят у хирургов на плечах. Но это необходимо, и, наверное, не только для врачей.

Я сижу вместе со слушателями на лекции. Странное чувство — будто вернулся университет, 16 аудитория, единственная на весь журналистский «сапожок». Многое, о чем мечталось тогда, исполнилось. Кое-что померкло и забылось — и этого нельзя себе прощать.

Профессору явно не нравится кафедра, он ушел от нее и разгуливает у подножья амфитеатра, увлеченно жестикулируя. Иногда возвращается к столу, где положил крахмальную шапочку, берет ее, внимательно разглядывает, поворачивая так и сяк и кладет обратно, не найдя ничего замечательного. Кружит, кружит, потом снова возвращается к шапочке и придирчиво смотрит на нее. Не знаю, почему, но в лекции мне все понятно, и все живо интересует: мы очень любопытны к своей особе. Человек в общем-то брезгливый, я упоенно строчу в блокноте про остаточные гнойники. Вчера у постели тяжелобольного я впервые узнала, что это такое.

Смертность от остаточных гнойников 30–40 процентов, — таков был приговор медицины до начала пятидесятых годов. Потом приговор смягчили — 10 процентов. Один из десяти — это тоже неоправданно много. Но что поделаешь — невероятно сложная диагностика, масса подвохов во время операции.

Вчерашнего больного привезли с диагнозом плеврит и положили в терапевтическое отделение. Там испробовали весь испытанный набор средств, но температура катастрофически росла. Заподозрив неладное, вызвали хирургов. Розанов предположил остаточный гнойник: у больного недавно была операция, возможно, гной, вызванный воспалением, скопился под плеврой.

Но как доказать, что это не плеврит?

Любителям ребусов и головоломок надо идти в хирургию. Мы мало думаем об этой стороне их работы. Хирурги — значит режут, терапевты — дают противные таблетки, медицина — не наука. А все начинается как раз с того, что медицина — наука, и еще быть ей наукой из наук, потому что предмет ее, человек, неразгаданно, непостижимо сложен.

Кто-то из слушателей попросил у профессора книгу Мандора «Диагностика острого живота». Он все перерыл у себя и не нашел. «Конечно, Игорь утащил, — сказал он, словно извиняясь, и вместе с тем весь засветился от гордости. — г- Пока писал диссертацию, всю библиотеку к себе перетаскал...» Сейчас Игорь Борисович Розанов — уже доктор медицинских наук. Брат профессора — тоже хирург. Впрочем, увлечение хирургией в семье Розановых не было потомственным: отец Бориса Сергеевича, хотя и был тоже профессором, отдал всю жизнь Московской консерватории и, конечно, не променял бы ни на какой скальпель в мире свою виолончель. Сын музыканта увлекся сравнительной анатомией и хирургией неожиданно, словно предчувствуя, что за первой мировой войной, заполнившей все его студенчество, грядут еще более великие потрясения, когда помощь врача будет человечеству куда нужнее, чем Бетховен и Бах. А Игорь, тот уже просто не мог не стать хирургом. Еще ребенком мать приводила его в клинику — повидаться с отцом, потому что зачастую Борис Сергеевич возвращался домой, когда сын уже спал. Научившись владеть карандашом, маленький Гога с увлечением вырисовывал в детских Альбомах ущемленные грыжи, желудки и почки. К тому времени он повидал это не только в книгах отцовской библиотеки, но и в натуральном виде, на операционном столе.

Потомственность в профессии — великое дело. Преемник семейных