Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Шезешевского и Клайнфельтера. Молодые же супруги, у которых в роду была склонность к тяжелым наследственным заболеваниям, а также люди, Подвергшиеся сильному облучению, получат возможность посоветоваться с врачом-генетиком, смогут ли они иметь здорового ребенка или лучше не рисковать.

Севанькаев не отходит от микроскопа. Количество опытов — далеко не последняя вещь для статистики. А выводы... Их с нетерпением ждут и биологи, и врачи, и физики.

Козлов же по-прежнему «сеет». Его задача — установить, какие хромосомные изменения возникают в искусственно выращенной ткани. Их нужно будет учесть до воздействия радиации. Науке необходима точность, особенно когда дело касается здоровья человека, его жизни.

Кривая выживаемости

С дрожжами связаны удивительные вещи. О них можно узнать в лаборатории Владимира Ивановича Корогодина. Это лаборатория «ветеранов» ИМР, ей стукнуло уже четыре года. Когда-то у одинокого дома на улице Курчатова собиралась небольшая группка людей — сотрудники одной-единственной лаборатории. Подходил маленький автобус «Латвия» с табличкой «ИМР» и забирал всех разом. Тогда было только начало, самое начало.

Владимир Иванович Корогодин заинтересовался пострадиационным восстановлением лет десять назад, вскоре после окончания Московского университета. Отработав по распределению зоотехником в Коми АССР, он вернулся на кафедру биофизики и занялся серьезными исследованиями. Недавно они увенчались кни?к-кой «Проблемы пострадиационного восстановления» и степенью доктора биологических наук.

При облучении в дрожжевых клетках калечатся хромосомы. Когда подходит момент деления, «больные» хромосомы не могут разделиться, и клетки гибнут. Наступает смерть. Можно ли ее предотвратить? Можно ли спасти облученные клетки, создав подходящие для «выздоровления» условия? Этот вопрос не был схоластичным: призрак лучевой болезни, уносящей сотни человеческих жизней, стоял за плечами экспериментаторов.

Может ли сбросить с себя радиационные «попадания» простенькая дрожжевая клетка? Чтобы ответить на этот вопрос, потребовалось немало лет. Сначала стало ясно: чтобы спасти клетку от гибели, нужно отсрочить момент деления. Это возможно, если подавить, скажем, азотистый обмен. «Заторможенная» клетка не может делиться, но она живет, лихорадочно сжигая углеводы. Провоцируется усиленный углеводный обмен.

Итак, первой успех был достигнут: обреченные клетки продолжали существовать. Но что все-таки станет с ними при делении? Ведь жизнь без деления, то бишь размножения, невозможна.

И вот дрожжи, перенесшие азотистое голодание, возвращали в нормальные условия. Часть клеток, конечно, гибла, но часть оставалась жить. Почему? Какие условия способствовали восстановлению истерзанной радиацией клетки? Усиленный углеводный обмен? Температурный режим? Время? А может, какое-либо дополнительное облучение? Это и была основная задача ученых: выяснить природу восстановления, найти оптимальный пострадиационный режим.

После долгих поисков нужный режим был найден. Эффект превзошел ожидания: клетки стали восстанавливаться массово, группами!

Когда-то Тимофеев-Ресовский вместе с физиком Циммером установил, что поражение организма зависит от количества радиационных «попаданий». Именно это количество определяет исход: чем больше попаданий, тем тяжелее лучевая болезнь.

Изучая процесс восстановления, ученые пришли к выводу, что он представляет собой как бы «негатив» облучения: при определенных условиях радиационные «попадания» начинают бесследно сниматься. Выяснилось, что восстановление снимает почти 30 процентов полученной дозы. Это примерно столько же, сколько снимают защитные вещества. Шансы на «выздоровление» у облученных дрожжевых клеток повысились в 10 раз! «Кривая выживаемости» резко метнулась вверх.

Медлить было нельзя. Опыты тут же перенесли на животных. Но здесь все было куда сложнее. Клетки тканей облученных животных гибли еще до деления. Почему? Где предел их выносливости? Как отодвинуть смертельный исход? И, наконец, можно ли вообще восстановить облученную ткань животного?

Опыты ставятся на куриных эмбрионах, на зародышах мышей и, конечно, на костном мозге.

Всемирно известна история югославских специалистов, Облучившихся при аварии реактора. Их лечили французские врачи, пересаживая облученным костный мозг здоровых доноров. Югославские атомники выжили. Такие случаи не единичны. И тем не Мейее нельзя сказать, что трансплантация костного мозга — надежный путь к выздоровлению. Прежде всего это временная мера. После инъекций выздоровление наступает довольно быстро. Но, окрепнув, организм ощущает постороннюю ткань и отторгает ее. Снова наступает ухудшение, больной начинает худеть, теряет аппетит, возобновляется кровоточивость сосудов. Наконец повторная трансплантация становится необходимой. А потом все повторяется сначала.

Ученые ищут самый надежный выход — добиться восстановления пораженного костного мозга. Этой проблемой среди «корогодинцев» занимается группа Е. Кабакова. Кабаков недавно защитил диссертацию по восстановлению дрожжей, облученных ультрафиолетом. Теперь его внимание полностью поглощено крысами. Крыс облучают и следят за развитием лучевой болезни. Все идет, как в любом организме: сначала гибнут лимфоциты — и животное становится беззащитным, потом — очередь за лейкоцитами — белыми кровяными тельцами и тромбоцитами, ответственными за свертываемость крови. Последними гибнут эритроциты — красные кровяные шарики.

Изучение костного мозга идет развернутым фронтом — от хромосом до состояния целого организма. Возможно, в процессе исследования ученые выяснят, что восстановить костный мозг нельзя. Но сейчас они твердо уверены в обратном. От их «да» или «нет» слишком многое зависит.

А пока гибнут под лучами сотни куриных эмбрионов, мечутся по клеткам крысы со звучными именами Вистар и Август.

— Мозг можно восстановить, я думаю, можно, — упрямо повторяет Кабаков.

«Дед»

Наука начинается с человека. Наивно предполагать, будто можно построить здание, выделить средства, набрать штат —> и готов научный центр. Центр определяется человеком. Вокруг него выкристаллизовывается группа, лаборатория, институт. Нити свежих научны# идей — единственное, что может связать коллектив в научное целое. Здесь центром был «дед».

В тридцатые годах, когда многие его нынешние сотрудники еще беспрепятственно ходили под стол, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский выступал на международных конгрессах и имел мировое признание. Различные академии щедро одарили его почетными титулами. Своего мнения о титулах Николай Владимирович не изменил: «Все это дурь, от этого люди только портятся и перестают работать».

Жизнь его сложна, как бывает сложен путь ученого, не знающего компромиссов.

Впервые я увидела Николая Владимировича на философской конференции. Он никогда не жалел своего времени и поэтому никогда его не терял. Слушал Николай Владимирович внимательно и уважительно, хотя многое должно было его раздражать.

Потом он вышел на трибуну и сказал, что пора бы ставить философию на тот уровень науки наук, о котором радели еще «древнеримские греки»: «Определяйте общие законы развития, а уж в том, как потрошить хромосому, мы, грешные, сами, скрипя, разберемся...»

Зал слушал «деда» слегка смущенный. Подобное смущение мне не раз приходилось видеть и потом, когда он начинал говорить. Этот ироничный человек видел вдвое острее и дальше других. А интересовало его решительно все.

Как-то в конференц-зале института известный ученый, рассказывая о явлении регенерации, упомянул о до сих пор неразгаданном феномене: на стадии «шванцкносте» у головастика делают зарубку в области будущего хвоста, и эта зарубка чудесным образом передается по