Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

— Зачем же обязательно малому?

— Это естественней, в жизни любое живое существо так или иначе облучается. Сильно ж облучаются немногие, и это серьезное отклонение от нормы.

Медведев приоткрыл дверцу самой большой центрифуги, взял одну пробирку, посмотрел ее на свет, и мы вышли из холодного зала в длинный, приземистый коридор, вполне пригодный для съемки фильма из жизни атомников.

У человека миллиарды разных клеток. И может случиться, что одна из тысячи будет вырабатывать ненормальный белок. Эти клетки аномальны, больны. Если скорость их деления остается обычной, в организме появляется мозаичность: вместе со здоровыми клетками живут клоны больных. Бывает и хуже: поврежденные клетки делятся с лихорадочной быстротой, растет опухоль, часто злокачественная — рак, саркома.

Биохимики стараются постичь, какие же зловредные механизмы управляют возникновением и размножением аномальных клеток. На живое существо всегда действуют сотни самых различных факторов: условия жизни, болезни, облучение. Но влияют они на каждого по-разному. Очевидно, есть какой-то особый биохимический механизм, регулирующий повреждаемость молекулярных структур. У одних они более устойчивы, у других легко ранимы.

Здесь появляется проблема эксперимента. Отклонений, порожденных генными мутациями, не занимать стать даже у тех, кто считает себя вполне здоровым. Но ведь это живые люди, и эксперимент ограничивается самыми узкими рамками. Конечно, можно ставить опыты на животных. Но и тут подкарауливают затруднения: не так-то легко выявить у крысы или лягушки те или иные мутации, еще сложнее следить за их последствиями — эксперимент затягивается на многие месяцы.

Вот тут и пришла на помощь биохимикам радиация. Обостряя, гиперболизируя разрушительные процессы, происходящие в организме, она дает возможность в короткие сроки увидеть то, что совершается обычно годами. Несколько сильных радиационных «попаданий» могут выбить из хромосомы столько же информации, сколько унесут десять лет весьма напряженной «жизни. Таким образом ионизирующий луч помогает приоткрыть таинственную завесу над клеточными процессами.

— Чтобы повредить хромосому, нужно немало радиационных «попаданий», — Медведев порылся в столе и извлек фото, запечатлевшее погибшую хромосому. — Видите, здесь явственный разрыв... Так вот, чтобы «видимо» изувечить хромосому, Нужно много попаданий. Чтобы нарушить какую-либо ее функцию, достаточно порой одного. Вы не увидите такое повреждение под микроскопом. Его способны уловить только биохимике в продуктах пораженной клетки появятся странности — измененные молекулы ферментов и белков. Изучая эти странности, мы постигаем загадки поведения тех самых аномальных клеток, которые нас интересуют.

— А как же со старостью? — спросила я, заметив на полке работы Мечникова.

— Вот когда лучи помогут нам уловить механизм повреждаемости клеток, — задумчиво ответил Жорес Александрович, — мы сможем бороться и со старостью. Хотя это и звучит парадоксально: радиация в борьбе за вечную молодость...

В «золотых потемках»

На старых нотах «Революционного этюда» Шопена есть указание исполнителю: «Быстро, с блеском», через страницу: «Быстро, насколько возможно!» и чуть ниже; «Еще быстрее!». Помню, меня потрясло это страстное и невыполнимое — быстрее, чем можешь. Очевидно, у человека, при самом предельном напряжении, всегда остается чудесный запас для самых невыполнимых «еще быстрее», «еще лучше», «еще умней».

Побывав в лаборатории Медведева, думаешь, что это предел точности: биохимики на коне и тогда, когда бессильны мощнейшие микроскопы.

— Видите ли, биохимические методы иногда недостаточно точны, — это было первое, что я услышала от заведующего лабораторией иммунологии.

Кирилла Павловича Кашкина я заметила еще в первый день, когда он, возвышаясь над остальными светловолосой, красиво посаженной головой, проследовал, шагая через три ступеньки, к себе на пятый этаж. Но почему-то фамилия Кашкин, много раз слышанная в институте, никак не увязывалась с этим крупным человеком, напоминавшим древнего викинга, отшлифованного высшим образованием.

— У Кашкина были? — строго осведомлялся «дед», натыкаясь с размаху на меня где-нибудь в коридоре. Но, запутавшись в дебрях второго этажа, я никак не могла добраться до пятого. — Ступайте, он вам всяких премудростей порасскажет. Но не забудьте спросить, чем все сие интересно, в-пятых...

«Дед» всегда задавал этот коварный вопрос, когда рассказчик зарывался в груде научных подробностей. «Ну, это, во-первых, то — но-вторых, а чем сие интересно, в-пятых?»

Кашкин встретил меня с прохладцей. Как все молодые ученые, он был недоверчив к журналистам и, рассказывая, старался быть элементарным.

— Знаете, что такое иммунитет?.

— Способность организма защищаться.

— Правильно, — одобрил Кирилл Павлович. — Так вот мы, иммунологи, отталкиваемся как раз от этой способности защищаться...

Кашкин по образованию врач, кончал институт «на брегах Невы» и там же «защитился по действию излучений на микробов»; потом он стажировался полгода в Париже и, наконец, по конкурсу занял место заведующего лабораторией в Обнинске. Кашкин, конечно, очень молод для заведующего лабораторией: ему чуть-чуть за тридцать. Но «дед» считает Кирилла Павловича одним из самых перспективных сотрудников.

Один инженер-металлург, увлекшийся проблемами биологии, начертил у нас в редакции забавный график. У каждой науки, говорил он, есть свой возрастной пик. У математиков он близок к отрочеству и приходится на 18–25 лет, у физиков-теоретиков чуть дальше — на 25–27. У химиков этот пик достигает вершины в 40, а у биологов — где-то в 50. Сейчас, — добавил он, — науки стремятся к взаимопроникновению, и пики химиков и биологов значительно передвинулись...

«Вон как передвинулись!» — я поглядываю на Кашкина, промеривающего двумя шагами туда-обратно свой тесный кабинет. Этот тридцатилетний врач уже уверенно работает в биологии. Очевидно, по мере того, как наука из описательной превращается в точную и груды материала, прежде разобщенного, все точнее кодируются математиками, «возрастной ценз» резко падает. Кирилл Павлович из этого нового поколения, принявшего математизацию и методы химии.

«Мы идем пока что на ощупь», — признаются врачи, лечащие лучевых больных. Чтобы победить лучевую болезнь, надо точно знать, где и как разбойничает в тканях радиация. Первые тропочки в «золотых потемках» организма пробили биохимики. Они определяли состояние клеток по их продукции: если появился странный белок, значит где-то нарушена жизненная информация. Но и биохимики не раз становились в тупик: уж слишком ничтожны бывали аномалии, приводящие к тяжелой расплате. Порой биологи интуитивно чувствовали, что должно быть, не может не быть в организме после-радиационного нарушения. Но как его обнаружить, если оно ускользающе мало?

И тут ученые вспомнили о безупречно отработанном, сотнями поколений проверенном тончайшем механизме иммунитета. Может быть, он поможет? Внутренние стражи организма откликаются на самые ничтожные вторжения, неуловимые для чувствительнейших препаратов. Не попробовать ли, в самом деле? Ведь поймать начавшееся разрушение в зачатке — это уже ключ к спасению.

Кролику, безобидной шиншилле, впрыскивают сыворотку крысиной крови. Организм кролика поднимается на дыбы, вырабатывается антисыворотку, в которой каждому крысиному белку противостоит свое антитело. Скажем,