Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

традиций опережает сверстников, черпая из самого кладезя премудрости. Вечерние разговоры за столом, книги, которыми дорожит отец, портреты гениев, непостижимых в своих озарениях, полушутливые признания отца, вдруг открывающие, что дело, которым он занимается, дороже ему, чем вечерний семейный уют, любимые привычки и даже дороже счастья детей. Многие молодые супруги мечтают о сыновьях — хотят вырастить преемников дела, которое не успеют довести до конца. Я думаю, девчонки тоже вполне годятся в преемницы.

Но будь я хирургом, не посоветовала бы своей дочери идти в хирургию. Из всех «мужских» профессий эта, пожалуй, самая мужская. Она требует от женщины обуздания самого характерного в ее натуре: нежности, жалостливости, чувствительности. Конечно, эти чувства можно и скрывать, и обуздывать, но победа дается непростительно дорогой ценой. В чем-то она ломает женщину. Пусть все-таки нож держат мужчины, не потому что они способнее или мужественнее: просто в условиях нынешних операционных им эго легче.

Эта мысль пришла после вчерашней операции. Удаляли рак прямой кишки пожилой медсестре из Казани. Впервые было не по себе, хотя Наташа, операционная сестра, старалась (спасибо ей!) как-то отвлечь меня работой, и я дрожащей рукой вытряхивала на тампоны вазелиновое масло. Кровь лилась рекой.

— Очень травматичная операция, — вздыхал Топчиашвили. — Но пока другого выхода нет...

Только бы выжила, выжила!

Интересный все-таки народ врачи. В их профессии, пожалуй, больше всего от будущего. Ведь это они должны соединить в себе точность исследователя с широчайшим кругозором гуманитария. Потому что нельзя изучать и лечить человека, не зная, не понимая во всех тонкостях и сложностях его противоречивый внутренний мир. Мне кажется, большие писатели могли бы стать отличными врачами. В примере Чехова есть что-го символическое. И не потому ли все больше хорошей прозы выходит из-под пера именно медиков? Ведь они волей-неволей сталкиваются с сокровеннейшими движениями человеческой психики, с темпераментом и страстями, к которым, под давлением невежд, сейчас изрядно поостыли многие профессионалы от литературы.

Конечно, несправедливо требовать от врачей слишком многого — большего, чем способны постичь мы сами. Но ведь страждущий хочет свято верить в целителя. Нет сомнения, профессию врача, несмотря на справедливые восторги перед диагностической кибернетикой и чудесами химии, ждет самое славное и благодарное будущее.

Оперировали женщину с язвенным колитом, ту самую страдалицу, о которой профессор не раз говорил с Топчиашвилй. В клинике Розанова впервые предложили хирургическое лечение тяжелых язвенных колитов. Этот способ оказался спасительным. Правда, терапевты слишком долго колеблются, прежде чем передадут больных хирургам. И порой эти больные бывают уже так истощены, что их опасно оперировать.

Я просматриваю операционную карту К. Да, она была обречена: белок в тканях в два раза ниже нормы, малокровие, сердце очень слабое. Больная плакала, идя на стол, хотя знала, что другого выхода нет. Уже все перепробовали. Анастезиологи напряжены. Сегодня от них зависит многое: женщина должна выдержать операцию. Оперирует Топчиашвили, у профессора грипп. Ткани, лишенные белка, истощенные и изболевшиеся, так и ползут под рукой. Хирург не столько режет, сколько шьет. Ассистенты споро накладывают лигатуры. Закро Авраамович ждет их, скрестив блестящие от перчаток руки. Этот кроткий монашеский жест уже отлично мне знаком — очевидно, пользуясь передышкой, хирург дает полный отдых рукам. Глаза у Топчиашвили над маской большие и печальные.

Зачетейская метнулась к левому штативу.

— Кончается операция, начинается реанимация! — сказали за плечом.

В любом солидном очерке о хирургах обязательно бывает эпизод с фибрилляцией сердца и электрическим разрядом, который, пройдя сквозь священную мышцу, возвращает человеку жизнь. Иногда фибрилляция уступает место просто остановке сердца, и тогда хирург, разрезав грудь больного, рукой массирует заупрямившийся источник жизни. И опять-таки — порядок. Я второй месяц стояла в операционной, но ничего подобного не видела. И потому самая возможность такой трагической ситуации попросту выпала из головы. «Как реанимация? — чувствуя мурашки на щеках, соображала я. — Значит, вот здесь, на столе, уже не живая К., которая сорок минут назад плакала, утираясь полой халата, а просто тело?» Я растерянно смотрела на склонившуюся по ту сторону экрана Зачетейскую. Как ей удастся соединить большое тело под простынями с добродушной, измученной женщиной, что плакала здесь сорок минут назад?

— Ну, слава богу, — сказал тот же голос за спиной. — Обошлось — дали кровь в артерию под давлением.

Есть такой прием оживления: навстречу току крови посылается сильная струя под большим давлением. Достигая сердца, она толчком в клапан возбуждает сердечную мышцу и по венечной артерии идет в сердце. Все произошло так молниеносно, что я ничего не успела заметить. Воскрешение из мертвых совершилось без меня. Дефибриллятор — это, наверное, заметней. А может, мои коллеги лукавят, описывая оживление, а сами уже после операции узнают от ассистента, что когда запахло озоном— это послали сильный разряд электричества в сердце? Остановка сердца — мгновение. Оно обрушивается на операционную грозно и неожиданно. Где уж тут что-то понять постороннему! Оправдывая так свою рассеянность, я нечаянно взглянула на часы. Было около одиннадцати. Только по часам и можно было определить невероятную скорость операции: на вид руки хирурга движутся плавно и неспешно.

— Больная, дышите, дышите!

Я ухожу. Не могу смотреть, как будят оперированных. Сейчас она встретится со страшной, оглушительной болью, с тошнотой и дурнотным дрожанием сердца. Я сбегаю в соседнюю комнату к Наташе, которая наводит порядок в своем безмикробном хозяйстве.

— Вот эти инструменты Борису Сергеевичу подарили гинекологи, — показывает Наташа, — а вот эти еще очкинские...

Не какие-нибудь стандартные орудия труда, а любимые, годами проверенные, знакомые каждым изгибом инструменты. Старый профессор консерватории Розанов вот так, наверное, лелеял свою виолончель, так дорог художнику стершийся от времени, но самый удобный и любимый мастихин.

— Вам бы еще операцию на пищеводе посмотреть, — раскладывая по полочкам марлю и пачки новеньких перчаток, советовала Наташа. — Борис Сергеевич как раз этим славится. Делает новый пищевод из кишки...

Я знаю о славе Розанова как большого знатока всяких невероятностей, связанных с пищеводом. Да и где он, собственно, не успел сказать свое слово! Тяжелейшие поражения желчных путей, желудочные кровотечения, изнурительные язвенные колиты — все это подвластно ему, везде он собрал, осмыслил, сделал доступной для других врачей массу наблюдений, диагностических секретов, практических рекомендаций.

И когда я пытаюсь очертить его фигуру как крупнейшего нашего хирурга, наследника классических традиций русской хирургии, — я робею перед этим человеком и забываю, что это он совсем недавно, час тому назад, выйдя из операционной и презирая наш невосполнимый разрыв в знаниях и годах, как равный с равной, говорил со мной о науке, об охоте, о музыке. С Розановым хорошо работать: