Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

На обратном пути меня тронула за рукав худенькая черноглазая женщина:

— Девушка, а где второй корпус? Что-то совсем запамятовала...

— Идемте, я туда.

— Коля, идем! — женщина поманила рукой коренастого мужчину с крохотной девчушкой у сапога. И, заметив белую полоску под полой моей шубы, уточнила — Сестричка, а Татьяна Павловна все здесь, не ушла? Я ей дочурку привезла показать. Ведь если б не она, была бы Машутка сиротой...

Мы осторожно шли по гололеду. И женщина рассказывала, быстро и откровенно, как бывает со случайным попутчиком в поезде, как три года назад ее привезли сюда, в Боткинскую, из родильного дома. Роды были тяжелые, пришлось делать кесарево сечение. Ребенка спасли, но чего-то недоглядели — через два дня у молодой матери вспыхнул перитонит. Полумертвую, всю в огне, ее привезли в «неотложку». Смотрела ее сама Бельская. Перитонит — это было бесспорно. Делать операцию необходимо. Но вряд ли слабая, потерявшая много крови женщина могла вынести повторную операцию. И Бельская решила ждать.

Аппарат искусственного дыхания, антибиотики, физиологический раствор, кровь — все было брошено в бой. Женщина металась в агонии. Врач дежурила у ее постели. В операционной все было готово для «операции отчаяния». На вторые сутки стало ясно, что Бельская победила: температура спала, аппарат искусственного дыхания отключили. И вот эта женщина, здоровая и счастливая, едет с мужем в отпуск из Печорска и непременно решила сделать остановку в Москве, чтобы сказать Татьяне Павловне (супруги уверены: врач уже забыла о них), что она вернула счастье в их семью и что они будут помнить ее всегда, всю жизнь.

Я сказала Татьяне Павловне, что ее ждут. Она подняла глаза от истории болезни и тут Же припомнила фамилию той женщины. «Кажется, у нее была дочка...» Врачи, наверное, всю жизнь помнят своих трудных пациентов. Такая непостижимая память бывает только у сердца. Значит, они все-таки пропускают через сердце всю эту боль, и страдания, и радость надежды.

Недавно, встретив имя Бельской в «Известиях», ей прислал свой очерк пензенский журналист. В очерке рассказывалось о Николае Сафронкине из Кевденского совхоза, местном Маресьеве, который, потеряв на войне обе ноги, выучился ходить на протезах и долго верховодил большим совхозным хозяйством. Сафронкин просил журналиста помочь ему разыскать женщину-врача, руководившую госпиталем в Боткинской больнице. Эта женщина заставила его встать на протезы, убедила не падать духом. И он пошел. Женщину звали Татьяна Павловна Бельская.

Я читаю письмо пензенского очеркиста и думаю, что, наверное, нет на свете меры, которой можно выразить благодарность за спасение близкого тебе человека.

Я знаю, чего стоят Татьяне Павловне ее парадоксально смелые решения — папироса за папиросой, и в этот момент нельзя подходить, нельзя спрашивать, нельзя сочувствовать.

В коридоре висят заповеди боткинцев:

«Помни слова Сергея Петровича Боткина: «Главнейшая и существенная задача практической медицины — предупреждение болезни, лечение болезни развившейся и, наконец, облегчение страданий больного человека.

Спеши делать добро людям, будь внимателен, терпелив, милосерден.

Изо всех сил и до последней минуты борись за жизнь человека.

Лечи больного, а не болезнь. Человеческий организм — целостная система.

Не скрывай ошибок ни своих, ни чужих: зависть и амбиция несовместимы с твоей профессией, а ложь не спасает авторитета».

«Спеши делать добро, будь милосерден». В сутолоке буден, мелких занятий и неудач мы отвыкли от незащищенных и теплых слов, они кажутся наивными и сентиментальными. «Добро, милосердие, сострадание» — прошлый век, Тургенев, уездные барышни. Но вот стоишь среди стонущих коек, и всякие другие слова — ложно-бодрые, вежливо-прохладные недостойны здесь и жестоки.

Толстенными панцирями скепсиса, броней «современности» и подтекста, жестких недомолвок и колючего умолчания отгораживаем мы подчас от людей свое «я». Оно трепещется внутри, как нежный моллюск — как бы кто не увидел, не посмеялся, не сделал больно. А живем-то мы не одни и больно колем своих соседей шипами рогатых панцирей. Им ведь не легче от того, что там, внутри, запрятана у нас чуткая, ранимая сердцевина. Но вот они вокруг — стонущие «я», обнаженные болью и горем. И первозданно и неотразимо приходят вечные слова — нежность, добро, милосердие.

В восемь заведующие отделениями начинают утренний обход. В девять все собираются на конференцию в зале второго корпуса. Шапочки и халаты, халаты и шапочки.

— В приемное отделение поступило восемь человек.

— Позвольте, прием же закрыт? Не на пол ведь класть больных — все коридоры забиты.

— Отправлять домой тоже нельзя...

— Во втором корпусе ночь прошла спокойно...

Спокойная ночь: приглушенный свет плафонов, тихое дыхание больных, неслышные шаги сестер, запах эфира и йода. Никто не зовет, не стонет, не умирает. Великое дело — спокойная ночь. Она приносит выздоровление.

— Больной из четырнадцатого, оперированный Борисом Сергеевичем по поводу рака толстой кишки, пока слаб. Состояние соответствует тяжести операции...

Это «мой» больной, его оперировали при мне.

Закро Авраамович Топчиашвили, высокий, меланхоличный ассистент профессора, зачитывает список предстоящих операций. У Бориса Сергеевича сегодня холецистектомия. Профессор в свои семьдесят лет оперирует каждый день: если не в Боткинской, где он главный хирург, то в Кремлевке, где он заместитель главного. Профессору стараются подсунуть знаменитостей: певицу, ученого, всемирно известного скрипача. Возможно, это и справедливо» увы, человеческие жизни не равноценны. Возможно, и сам профессор волнуется больше перед такими операциями: тонкий ценитель музыки, он не может не переживать за любимого скрипача и, сам ученый, он отлично понимает, что значит для людей лежащий на столе прославленный математик. Но когда он, натянув перчатки, подходит к желтому от йода операционному полю, очерченному стерильными простынями, могу поклясться — ему все равно. В безраздельное владение им вступает то, что сильнее всех его чувств и привязанностей, — обнаженное человеческое естество, где все желудки и печенки одинаковы.

Сейчас на столе директор известного научно-исследовательского института, красивый седовласый мужчина с заострившимся от болезни лицом. Лицо отгородили экраном. Голова, руки, легкие — собственность анестезиологов.

Разрез при этой операции маленький — едва-едва самому хирургу заглянуть. Ассистенты растянули края раны зеркальными тупыми крючками. Рука Бориса Сергеевича давно уже там, внутри. Профессор смотрит перед собой, бормочет, посапывая от напряжения. Заглядывает внутрь, туда, где колышется коричневый край печени, промакивает рану салфеткой, снова смотрит. В диагнозе сомневается, что ли?

— Наташа, ножницы! Зажимы!

Наташа уже несколько мгновений держит ножницы на весу. Она наизусть знает каждый шаг операции: восемь лет проработала с профессором.

Ножницы, пышные тупфера, зажимы, снова ножницы. Ассистенты вяжут лигатуры под кончиками зажимов. Завязали — зажим можно снять. Профессор добрался до пузыря. Не нравится ему, видно, этот