Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Я ответила, что не знаю, и, взгромоздившись на верхнюю ступеньку амфитеатра, стала прислушиваться к себе. Готовили больного, устанавливали огромный диск бестеневой лампы.

— Голова не закружится? — профессор, посмеиваясь, покосился на меня. — А то один художник захотел посмотреть, как режут, да и хлопнулся во весь рост-лоб себе расшиб... Я пересела на нижнюю ступеньку и на всякий случай покрепче ухватилась за перильца, отгораживавшие амфитеатр от стола.

Под скальпелем, заалев капельками, разошлись ткани, повисли на сосудиках зажимы Микулича, очень смахивающие на ножницы. Оказалось, что крови я не боюсь.

Вскрыта брюшная полость. Рука профессора уже внутри. Глаза не участвуют. Они отрешенно смотрят вперед. Все зрение, осязание и слух переключились в кончики исследующих пальцев. Профессор тихо бормочет под нос: «Чисто... А желудок? Тоже чисто... Теперь ниже...» Глаза напрягаются и яснеют. Есть. Диагноз подтвердился — под пальцами опухоль. Она твердой лепехой обрисовывается внутри. Но рука не успокаивается и продолжает свой путь: что-то там еще неладно. «Утолщение. Очевидно, полипоз...»

В лицах уже не напряженное ожидание, а твердая сосредоточенность.

Разрез продолжают ниже. Профессор довольно бесцеремонно заталкивает в брюшину два смоченных физиологическим раствором полотенца: чтоб не пересохли внутренности. На каждый проступивший капелькой сосудик — тут же зажим. Крови в общем-то нет. Зато «ножниц»-зажимов нанизаны целые грозди. Мягко движутся легкие руки хирурга. Кажется, что от их ласковых прикосновений больному сразу становится лучше. Руки Розанова талантливы в этот момент, как талантливы были руки Родена, как прекрасны длинные пальцы Стравинского, поднимающие оркестр на апофеозный финал. Мне кажется, что не только я, но и привычные ко всему профессионалы-ассистенты, да и сам профессор, увлечены и захвачены совершенством происходящего.

Розанов из старого поколения хирургов, еще не избалованного анестезией и антибиотиками, биостимуляторами и. гематологией. Жить или не жить, решали тогда только чутье, умение, руки хирурга. Филигранная работа и ежесекундное «чувство больного», лежащего на столе, — только это могло спасти.

Розанов не спешит. Для него операция не просто удаление больного органа. Это глубочайшее, недоступное терапевтам, исследование больного, когда все открыто перед врачом. Это окончательное, лучшее из всех перебранных вариантов решение, как лечить. Он, до скрупулезности точный в диагнозах, на столе придирчиво проверяет себя и никогда не постыдится признать ошибку, пусть никем не замеченную и ничтожную.

Великий хирург Пирогов, вернувшись из заграничной командировки, сказал студентам: «Для учителя такой прикладной науки, как медицина, имеющей дело прямо со всеми атрибутами человеческой натуры... необходима, кроме научных сведений и опытности, еще добросовестность... В бытность мою за границей я достаточно убедился, что научная истина далеко не есть главная цель знаменитых клиник и хирургов. Было везде заметно старание продать товар лицом. Товар худой и недоброкачественный продавался за хороший. И кому? Молодежи — неопытной, не знакомой с делом, но инстинктивно ищущей научной правды... Видев все это, я положил за правило... ничего не скрывать от моих учеников».

Нечестная борьба за «честь мундира» отвратительна в любой области. В медицине она преступна.

Кишка — в руке профессора Теперь все видят, что она изболелась. А он «увидел» ее еще тогда, в палате, присев на краешек койки изможденного черноволосого мужчины.

Кишечные зажимы (что-то вроде плоскогубцев) пережимают места разреза. То, что между зажимами, будет удалено — отрезок сантиметров в тридцать. Анестезиологи подключили ампулу с кровью. Видно, упало давление. Но вообще крови почти нет. Розанов накладывает анастомоз — сшивает разрезанную кишку. Сначала кетгутом, нитью из бараньей жилы, внутренний шов, потом шелком — внешний. Стежок получается ровненький, красивый. Женщина-хирург из Кремлевки тихо сказала мне: «Видела однажды, как профессор пуговицу пришивал. Шил, как желудок: продел — протянул, продел — протянул». Борис Сергеевич любит шить прямой иглой, теперь уже вышедшей из моды.

Аспирант приготовил препарат. Вот она, твердая, как картон, бляха изъязвленной опухоли — рак. А вот то, что смущало профессора, — целая колония полипов, изнурявших больного кровотечениями. Полипоз переродился в рак. Своевременная операция обычно приносит исцеление. Вот почему в операционной такое приподнятое настроение, и хирург-ассистент решается сказать:

— У больного-то, Борис Сергеевич, трое ребятишек...

Теперь уже можно, приблизить больного к хирургу. Операция удалась, и нарушить что-либо может только трагическая случайность, уже не подвластная оперирующим. Теперь и Борис Сергеевич, грузно опустившись на стульчик и накладывая второй шов, позволяет себе пошутить и даже вспомнить о женщине, что мечется сейчас в коридоре, — жена, мать троих детей. Глаза его за стеклами запотевших очков задорно поблескивают. Что ж, на сей раз он оказался действительно богом.

Пожав руки ассистентам: «Благодарю вас, друзья!», профессор отошел к окну, за которым мокрая береза.

— Тут картина была в общем ясная, — объяснял он мне, щурясь на припечатанные к окну снимки. — Похудел на двадцать килограммов, слабость, малокровие....

Из приоткрытого окна тянуло острой свежестью улицы. Профессор, блаженно жмурясь, подставил лицо под холодную струю.

— Певицу ленинградскую не слыхали? Исполнительницу старинных романсов? Как же, надо послушать... Тут близко, в гостинице «Советская».

У него счастливое лицо, лукавое и помолодевшее. Ни к чему он не привык за сорок пять лет у стола, ни к чему! Ликование с головой выдает ту нервную остроту, с которой он взялся за скальпель, — он, о ком принято думать, что он все знает и может все. А если неудача? До какого предела открывается старый профессор перед чужой бедой? Пирогов, оперировавший тысячи людей, оставил скальпель в расцвете таланта и славы — в сорок семь лет. Наверное, он больше не смог.

Профессорский обход в субботу. Но к тяжелым Розанов ходит каждый день. Сядет у кровати на стул, посмотрит бинты, не кровоточит ли рана, расспросит о самочувствии, пошутит, почесывая пальцем под шапочкой лысеющее темя. Только глаза смотрят-смотрят, и руки тихо ходят по телу больного — вроде гладят. Потом отойдет и скажет лечащему врачу: ну, поздравляю, этот пошел на поправку, а того, из пятой, — завтра на стол.

— Меня вообще-то считают активным хирургом, — сказал как-то Розанов. — Но до ножа я предпочитаю крепко подумать.

Наш организм — удивительное устройство, во всяком случае куда более совершенное, чем мы думаем. Все предусмотрено, выверено, уравновешено. Болезнь — нарушение гармонии. Дело врача — помочь организму выпутаться из сложной ситуации. Не навязывать своих собственных путей исцеления, а только помочь. Любая операция — травма. Вот почему скальпель надо пускать в ход только когда это совершенно необходимо.

И вот тут я подхожу к главному. Диагноз. Тот момент, когда из десятков вариантов высеивается один. Он и есть приговор: быть или не быть?

Я тенью следую за Розановым, но что-то очень важное