Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Однако доверяться самому очевидному диагнозу нельзя. Это заманчиво, но легко может сбить с истинного пути. Исследование. Только всестороннее, въедливое исследование! Благо больные с кровотечением боли не чувствуют И не сердятся на расспросы. Итак, желудок пока оставлен в стороне. Его очередь ещё не настала.

Как-то в клинику привезли пожилую женщину, страдающую желудочными кровотечениями. Положили на стол с диагнозом «язва двенадцатиперстной». Язвы при операции не обнаружили. Стали искать, в чем же дело, и наткнулись на изболевшийся, кровоточащий желчный пузырь. После его удаления женщина почувствовала себя здоровой, кровотечения прекратились.

Но в данном случае профессор сразу отсек возможность желчнокаменной болезни. Во-первых, ею страдают в основном женщины. Во-вторых, холецистит не может вызвать такого бурного кровотечения.

Вряд ли это было и аортальное кровотечение из пищевода. Такие кровотечения катастрофически обильны и ведут к неминуемой смерти. Их источник всегда очевиден.

Этот диагноз отпадал сразу и легко. Но пищевод как источник кровотечения с повестки отнюдь не снимался. Напротив, это было вполне реально. Дело в том, что цирроз печени вызывает варикозное расширение вен. Сине-багровые узлы, напоминающие геморройные, провисают в просвет пищевода и вызывают тяжелые кровотечения, которые легко принять за желудочные.

Профессор тщательно пальпировал правое подреберье больного. Там все было в порядке, но сомнения оставались: цирроз, особенно в начальной стадии, очень коварен. Даже такой хирург, как Юдин, учитель Розанова, однажды попался на этом. Он оперировал женщину на третьи сутки кровавой рвоты. Диагноз не вызывал сомнения — язва. Желудок набух от крови, но язвы не оказалось. Кровь между тем продолжала поступать. Откуда? Только введя в желудок цистоскоп с лампочкой, хирург обнаружил огромный венозный узел, свисавший из пищевода. Из него струйкой била темная кровь. Узел перевязали. Но через сутки больная умерла от нарастающего малокровия. При вскрытии в пищеводе нашли еще три больших кровоточащих узла. Печень выглядела вполне нормальной. Лишь под микроскопом удалось установить цирроз. В общем, с варикозным расширением вен надо держать ухо востро и сбрасывать его со счетов только тогда, когда есть бесспорные доказательства в пользу другого диагноза.

Казалось бы, можно уже смело идти на операцию. Амплитуда диагностических колебаний сократилась до минимума: язва — расширение вен пищевода.

Но Розанов не торопился. «Зря считают его активным хирургом, — думала я с раздражением. — Все что-то подсчитывает, взвешивает, вымеривает».

Теперь я знаю, перед каким рифом задержался профессор, откладывая операцию. Об этот риф разбился не один, казалось бы, блистательно-бесспорный диагноз. Своеобразное кладбище медицинских надежд и диагностических прозрений — гастриты геморрагические и эрозивные. Это когда стенки больного желудка покрываются кровоточащими язвочками и ссадинами. Здесь фактически немыслимо прочертить диагностическую границу язва — гастрит. Их клиническая картина почти одинакова, а такие апробированные судьи, как рентген и зонд, во время кровотечения бессильны.

К счастью, профессор нашел зацепку — красноватое пятно на животе больного.

— Грелки любите?

— Приходится. Иногда так прижмет, что беда...

— А боли сильнее после еды или натощак?

Под натиском профессорских вопросов больной Т. припомнил, что в последние два-три года с трудом обходился без соды — она снимала изжогу и боль. Год назад он обращался к врачу — оказалась повышенная кислотность. Т. рассказывал и недоуменно поглядывал на Розанова: мол, зачем вы меня про всякую мелочь допрашиваете, ежели тут кровь горлом хлещет — и то вы не знаете, отчего, а это не изжога. Думаю, что-то вроде этого он непременно чувствовал и потому не очень охотно отвечал на вопросы. А между тем его слова о грелках, соде и кислоте напрочь сняли диагноз цирроза. Остались два близнеца: язва и гастрит. Язва — надо резать, гастрит — не надо. И Розанов решил подождать. Когда кровотечение стихает, можно сделать хороший снимок. Но перед самой рентгеноскопией у Т. снова открылась кровавая рвота. При гастрите таких частых кровотечений не бывает. Взяли на стол. Язва приютилась на малой кривизне, причем был задет крупный сосуд. Хирург поспел вовремя.

Конечно, случаются и просчеты. Я вспоминаю лицо Бориса Сергеевича, держащего рентгеновские снимки только что оперированного. Профессор кусал губу, смущенно теребя крахмальную шапочку на темени, и все терзал себя расспросами: «Кровотечение бурное? Бурное. Язва на снимке видна? Видна. А это, уважаемые, не язва, а сгусток: кровь запеклась — и все». Он только что отошел от стола, где вместо язвы оказался гастрит. А ведь все, каждая мелочь, было за язву.

— Спиртного, поганец, принял, не иначе, — сокрушался профессор. — У него и началось кровотечение...

И он все корил себя, будто сам подсунул пострадавшему злополучную четвертинку. А пр-страдавший, введший хирургию в грех, на третьи сутки уже ел с аппетитом и, по-моему, был очень доволен, отделавшись скромным гастритом.

Розанова огорчает несовершенство его науки. Да, хирургия пока еще далеко не всесильна, и от ошибок не гарантирован никто. И, видно, немало лет пролетит, прежде чем мы сможем сказать: «Ну вот, кажется, все более или менее ясно». А пока очень многое неясно. И скальпель спасителен далеко не всегда, как не всегда спасительно консервативное лечение.

Ненавижу латинское слово в конце некоторых историй болезни — «аутопсия», попросту — вскрытие. На секционном столе всегда все ясно. Прозекторы не ошибаются. Но ведь настанет же время, когда живой организм будет так же откровенен с врачом, как мертвый. И тогда вся медицина окончательно сведется к одному: помочь самому организму выкарабкаться из беды. Не травмируя, не причиняя страданий, просто помочь.

Утром палатный врач стала извлекать тампоны у директора института, что был оперирован Розановым. Прошло уже две недели — срок достаточный, чтобы в поврежденной артерии образовался защитный тромб. Тампоны хорошие: кровотечение не возобновлялось. Осторожно потянули из раны последнюю салфетку. И тут ударила кровь — тромб оторвался вместе с марлей. Я плохо помню, что было потом. Кто-то куда-то бежал, кто-то нес из операционной губку, кто-то требовал со станции свежую кровь. Позвонили Борису Сергеевичу на дачу: он простудился и последние три дня лежал.

Больного на каталке спустили в операционную «неотложки»: наверху все было занято текущими операциями. Я стояла у дверей операционной, чувствуя, что входить туда не надо. Нельзя быть зрителем в беде. А чем я могла помочь?

Приехал Борис Сергеевич и, кивнув всем на ходу, скрылся в операционной. Как решит он на этот раз: рискнет перевязывать цистик или снова предпочтет ждать? Опять звонили насчет крови.

Профессор вышел в коридор и присел у стола. Рассказал забавную историю из области медицинской казуистики. Прирожденный лектор, он не йог переносить подавленность аудитории. Лечащая врач записывала в журнал