Все на своем месте - Оливер Сакс

Закончив эту книгу, Дэви отправился в Словению в сопровождении крестника – Джона Тобина, последнего из его научных «сыновей». Покинув Англию с ее климатом, который, как чувствовал Дэви, держал «нервную систему в постоянном раздрае», он мог надеяться обрести и передать последние мысли: «Я искал и нашел утешение; и частично восстановил здоровье после опасной болезни… Я обрел дух моих ранних предвидений… Природа не предаст; камни, горы, потоки всегда говорят на том же языке».

После смертельного приступа в феврале 1829 года Дэви продиктовал письмо, свой Nunc Dimittis (прощальную молитву): «Я умираю от жестокого паралича, захватившего все тело, за исключением мыслительного органа… Благодарю Бога, что смог завершить мои интеллектуальные труды».

Я упоминал, что Гемфри Дэви был героем любого, кто интересовался химией или наукой в моем поколении. Мы все знали и повторяли его знаменитые эксперименты. У Дэви и у самого были идеальные коллеги в юности, в частности Ньютон и Лавуазье. Ньютона он считал почти богом; Лавуазье был ему более близок, как отец, с которым можно поговорить, согласиться или поспорить. Собственное первое эссе Дэви, которое опубликовал Беддо, хотя и содержало серьезную критику Лавуазье, было, по сути, диалогом с ним. Всем нам нужна такая фигура, нужен такой идеал – и нужен всю жизнь[10].

Общаясь с более молодыми коллегами-учеными, сегодня я с удивлением понимаю, что никто из них не слышал о Дэви, и некоторые выглядят озадаченными, когда я рассказываю о своем интересе. Им трудно представить значимость такой «старой» науки. Сейчас говорят, что наука имперсональна, состоит из «информации» и «понятий»; старая информация и старые понятия в ходе ревизий и пересмотров становятся ненужными. С этой точки зрения наука прошлого не соответствует настоящему и представляет интерес только для историков и психологов.

Однако в реальности я вижу другое: когда я приступил к написанию моей первой книги, «Мигрень», в 1967 году, меня вдохновляла природа этого заболевания и встречи с моими пациентами, но в равной степени – и «старая» книга на эту тему, «Megrim» Эдварда Лайвинга, написанная в 1870-х годах. Я взял эту книгу в редко посещаемой исторической секции библиотеки медицинского института и прочитал от корки до корки с восторгом. Полгода я перечитывал и перечитывал ее, и узнал Лайвинга очень хорошо. Его присутствие и образ мыслей постоянно вдохновляли меня. Продолжительная встреча с Лайвингом оказала решающее влияние на мои мысли и мою книгу. Точно так же на меня, двенадцатилетнего, повлияло знакомство с Гемфри Дэви, открывшее путь в науку. Разве могу я считать, что история науки, прошлое, не имеет значения?

Вряд ли мой опыт уникален. Многие ученые, а также поэты и художники, чувствуют живую связь с прошлым – не как абстрактное ощущение истории и традиции, но как общность с коллегами и предшественниками, с предками, с которыми можно вести скрытый диалог. Порой наука считает себя имперсональной, «чистой мыслью», независимой от своих исторических и человеческих корней. Часто ее так и преподают. Однако наука – человеческое дело от начала и до конца, живое, развивающееся, как и человек, с неожиданными прорывами и тупиками и со странными отклонениями. Наука растет из прошлого, она не отвергает его, как мы не отвергаем наше детство.

Библиотеки

В детстве любимым моим местом в доме была библиотека, большая обитая дубом комната: вдоль четырех стен книжные полки – и солидный стол в центре, чтобы писать и читать. Именно тут мой отец держал особую коллекцию книг по ивриту; здесь же было полное собрание пьес Ибсена (мои родители познакомились в Обществе любителей Ибсена медицинского института); на отдельной полке стояли книги молодых поэтов, ровесников отца, многие из которых погибли на Великой войне; и на нижних полках – и мне было легко до них добраться – стояли приключенческие и исторические книги моих братьев. Именно тут я обнаружил «Книгу джунглей» Киплинга; я целиком отождествлял себя с Маугли, и его приключения служили отправной точкой моих фантазий.

Мамины любимые книги стояли на отдельной полке в гостиной: Диккенс, Троллоп и Теккерей; пьесы Бернарда Шоу в бледно-зеленых переплетах и весь Киплинг в мягком красном сафьяне. Там были прекрасный трехтомник Шекспира, Мильтон с золотым обрезом и другие книги, чаще поэзия, которые мама получала в школе в качестве призов.

Медицинские книги хранились в отдельном запертом шкафу в рабочем кабинете родителей (однако ключ торчал в двери, открывай сколько хочешь).

Обитая деревом библиотека была, на мой взгляд, самой тихой и самой прекрасной комнатой в доме – именно здесь, а еще в своей химической лаборатории я больше всего любил бывать. Я сворачивался клубочком в кресле и так погружался в чтение, что совершенно терял ощущение времени. Если я опаздывал к обеду или ужину, меня всегда можно было найти в библиотеке. Читать я научился рано, в три или в четыре года; книги и библиотека – среди моих первых воспоминаний.

Однако Библиотекой с большой буквы стала для меня местная публичная библиотека Уиллсден. В ней я провел самые счастливые часы взросления – мы жили в пяти минутах от нее; именно там я получил свое настоящее образование.

В целом я не любил ходить в школу – сидеть в классе, получать указания; информация в одно ухо влетала, в другое вылетала. Я не мог быть пассивным – мне нужна была активность, хотелось учиться самому, учиться тому, что было мне интересно, и так, как это подходило мне. Я не был примерным учеником, но учился хорошо, и в Уиллсденской библиотеке – а потом и в других библиотеках – я рыскал по полкам и хранилищам, вольный выбирать то, что захочу, следовать путем, который меня увлекает, быть самим собой. В библиотеке я чувствовал свободу – свободу глядеть на тысячи, десятки