Все на своем месте - Оливер Сакс

Когда череп был открыт, вся боль исчезла – что само по себе парадоксально настораживало.

«Нет, мозгу не было больно. И это, пожалуй, раздражало больше, нежели боль. Я бы даже хотел, чтобы было больно. Еще ужаснее реальной боли оказалось мое невероятное положение. Непостижимо для человека лежать с раскрытым черепом и с мозгом, выставленным всему миру на обозрение, – невозможно так лежать и жить… невозможно, невероятно, нечестно оставаться живым – даже не просто живым, а в сознании и в здравом уме».

Время от времени раздавался хладнокровный голос хирурга – он объяснял, подбадривал, и на смену страхам Каринти пришли спокойствие и любопытство. Оливекруна, совсем как Вергилий, вел поэта-пациента по кругам и ландшафтам его же собственного мозга.

Шесть или семь часов операции для Каринти стали единым переживанием. Это был не сон, ведь он оставался полностью в сознании – хотя, возможно, в измененном состоянии сознания. Он словно смотрел на свое тело с галереи операционного театра, поднимаясь, приближаясь и удаляясь.

«Галлюцинация в моей голове, казалось, свободно перемещается по комнате. Только один источник света ровно освещал стол. Оливекруна наклонился вперед… лампочка у него на лбу светила внутрь моего черепа. Оливекруна уже отсосал желтоватую жидкость. Полушария моего мозжечка словно съежились и разошлись в стороны. Доктор прижигал поврежденные вены раскаленной докрасна электрической иглой. Ангиома [опухоль, образованная кровеносными сосудами] уже видна внутри кисты, чуть сбоку. Сама опухоль похожа на большой красный шар. В моем видении она была большая, как маленький кочан цветной капусты. Сморщенная поверхность образовывала некий узор, как резная камея… я даже жалел, что Оливекруна ее уничтожит».

Визуализация – или галлюцинация – Каринти продолжалась с мельчайшими подробностями. Он «видел», как мастерски Оливекруна удаляет опухоль, прикусив нижнюю губу – сначала от усердия, а потом от удовольствия, что главная часть операции завершена.

Не знаю, как назвать подобную интенсивную визуализацию, созданную и подкрепленную детальным знанием того, что происходит на самом деле. Сам Каринти использует слово «галлюцинация»; и призрачная точка зрения, взгляд сверху очень характерны для того, что называют «внетелесным опытом» (такой ВТО часто связан с околосмертным состоянием – сердечным приступом или приближением неминуемой катастрофы – и вызван височной эпилепсией или стимуляцией височных долей во время операции на мозге).

Так или иначе, Каринти, похоже, знал, что операция завершилась успешно, что опухоль удалена без повреждения мозга. Возможно, ему об этом сказал Оливекруна, а Каринти трансформировал слова хирурга в видение. После такого интенсивного и ободряющего переживания Каринти крепко заснул и проснулся уже в обычной больничной палате.

Итак, опухоль, оказавшуюся доброкачественной, удалили. Каринти полностью выздоровел, даже зрение вернулось, хотя врачи думали, что оно окончательно потеряно. Он снова мог читать и писать; охваченный огромным чувством облегчения и благодарности, он быстро написал «Путешествие вокруг собственного черепа» – и первый экземпляр немецкого издания отправил хирургу, который спас ему жизнь. Так же он поступил и с другой книгой, «Райский доклад», иной по стилю и подходу, а затем приступил к книге «Послание в бутылке». Полный сил и творческих идей, Каринти внезапно скончался в августе 1938 года. Ему был пятьдесят один год. Говорят, его настиг инсульт, когда он нагнулся завязать шнурок.

Клинические истории

В заморозке

В 1957 году, в период учебы в медицинском институте у Ричарда Ашера, я познакомился с его пациентом – «дядей Тоби» – и был поражен странным смешением факта и мифа. Доктор Ашер иногда говорил «случай Рип ван Винкля». Эта история часто всплывала в памяти, когда мои собственные постэнцефалитические пациенты «пробуждались» в 1969 году; она не отпускала меня долгие годы.

Доктор Ашер приехал по вызову осмотреть больного ребенка. Обсуждая с семьей лечение, он заметил молчаливую неподвижную фигуру в углу.

– А кто это? – спросил доктор.

– Это дядя Тоби – он семь лет почти не шевелится.

Дядя Тоби стал неприхотливым предметом мебели. Его замедление было настолько постепенным, что родные сперва ничего не замечали; потом, когда все стало слишком явно, семья – как ни странно – просто приняла все как есть. Его кормили и поили, переворачивали, убирали за ним. Он в самом деле не доставлял хлопот. Большинство людей просто не замечали человека в углу – тихого и неподвижного. Его не считали больным; он просто остановился.

Доктор Ашер заговорил с восковой фигурой и не добился ответа или какой-либо реакции. Он взял запястье дяди Тоби, чтобы проверить пульс, – рука была холодной на ощупь, почти как у трупа. Тем не менее слабый медленный пульс прощупывался: дядя Тоби был жив, но погружен, судя по всему, в какой-то странный ледяной ступор.

Члены семьи не выказывали беспокойства за дядю Тоби и при этом, несомненно, заботились о нем. Очевидно, как бывает при подспудных и малозаметных изменениях, люди привыкли к происходящему. Впрочем, когда доктор Ашер предложил перевести дядю Тоби в больницу, они согласились.

Так дядя Тоби попал в больницу, в специально оборудованное отделение коррекции метаболических нарушений. Его температуру было невозможно измерить обычным медицинским термометром; принесли специальный, гипотермический, и он показал шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту – на тридцать