Все на своем месте - Оливер Сакс

градусов ниже нормы. Появилось подозрение, которое немедленно было подтверждено: у дяди Тоби катастрофическое снижение функции щитовидной железы, и метаболизм близок к нулю. С почти не работающей щитовидной железой, без стимуляторов метаболизма, «огня», он провалился в глубины гипотиреоидной (микседематозной) комы: живой и не живой, в заморозке.

Медицинская задача была несложной: необходимо давать пациенту гормон щитовидной железы, тироксин, и он придет в себя. Но этот разогрев, перезапуск метаболизма, следовало осуществлять очень осторожно и медленно; функции пациента, его органы уже приспособились к гипометаболизму. Если стимулировать обмен веществ слишком быстро, могут возникнуть сердечные или иные проблемы. Так что мы начали вводить тироксин медленно, очень медленно, и постепенно дядя Тоби начал разогреваться…

Прошла неделя. Изменений никаких не наблюдалось, хотя температура дяди Тоби поднялась до семидесяти двух градусов по Фаренгейту. Только на третьей неделе, когда температура тела перевалила за восемьдесят, он начал двигаться… и говорить. Говорил он очень тихо, медленно и хрипло – как запись на фонографе, пущенная со скоростью один оборот в минуту (хриплость отчасти объяснялась микседемой голосовых связок). Конечности тоже оставались застывшими и отечными, однако благодаря физиотерапии становились гибче. Через месяц дядя Тоби, хотя еще холодный, с замедленными речью и движениями, явно «проснулся» и начал проявлять оживление, понимание – и тревогу.

– Что происходит? Почему я в больнице?

Мы, в свою очередь, спросили, как он себя чувствует.

– Холодно, лениво, какая-то заторможенность.

– Мистер Оукинс, – спросили его («дядя Тоби» мы называли его только между собой), – что происходило между тем, как вы почувствовали холод, и тем, как оказались здесь?

– Да ничего, – последовал ответ. – Вроде бы ничего. Полагаю, я серьезно заболел, отключился, и семья привезла меня сюда.

– И как долго вы были в отключке? – спросили мы его небрежным тоном.

– Как долго? День или два – никак не больше.

Он с напряженным любопытством изучал наши лица.

– Тут ведь ничего такого, ничего особенного?

– Ничего, – успокоили мы его и поспешили убраться.

Похоже, мистер Оукинс, если только мы правильно его поняли, не ощущал, что прошло много времени – так много времени. Он почувствовал недомогание; теперь ему лучше – вот и все, ничего особенного. Неужели он действительно так считал?

В тот же день мы получили живое подтверждение этому, когда медсестра прибежала в странном возбуждении.

– Он очень оживлен, – доложила сестра. – И ему хочется поговорить – он рассказывает о приятелях, о работе. Про бывшего премьера Клемента Эттли, про болезнь короля, про «новую» систему здравоохранения и так далее. И понятия не имеет, что творится сейчас. Думает, что сейчас 1950-й.

Дядя Тоби как человек, как личность замедлился и остановился, словно впал в кому. Он «отсутствовал» в течение невообразимо долгого времени. Не во сне, не в трансе, но в глубоком погружении. А после пробуждения прошедшие годы оказались пусты. Это была не амнезия, не дезориентация; его высшие мозговые функции, его разум были «выключены» семь лет.

Как он отреагирует, узнав, что потерял семь лет, что многое из того, что было важно и дорого ему, ушло безвозвратно? Что сам он уже не современник, а осколок прошлого, анахронизм, странным образом сохранившееся ископаемое?

Правильно или нет, но мы решили прибегнуть к политике умолчания (и не просто умолчания, а прямого обмана). Разумеется, это планировалось в качестве временной меры, пока Оукинс не будет, физически и умственно, готов примириться с порядком вещей, справиться с сильнейшим потрясением.

Таким образом, медики не пытались разубедить его, что идет 1950 год. Мы внимательно следили за тем, чтобы не выдать правду; запретили беспечные разговоры, снабжали пациента газетами 1950 года. Он внимательно читал их, хотя удивлялся порой, что мы не знаем «новостей», и обращал внимание на мятые, пожелтевшие, ветхие листы газет.

Теперь – шесть недель спустя – температура была почти нормальная. Выглядел пациент хорошо и значительно моложе своих лет.

И тут настала пора для финальной иронии. Он начал кашлять, сплевывая кровь, открылся обширный гемоптизис – кровохарканье. Рентген грудной клетки показал образование в груди, а бронхоскопия подтвердила злокачественную, быстро растущую овсяно-клеточную карциному.

Мы сумели раздобыть рентгеновские снимки 1950 года – и там увидели маленький и пропущенный в свое время рак. Такие злокачественные молниеносные карциномы обычно растут очень быстро и приводят к смерти за несколько месяцев – а дядя Тоби протянул семь лет. Очевидно, что раковые клетки, как и остальной организм, застопорились в заморозке. Когда пациент прогрелся, рак яростно принялся за работу, и мистер Оукинс скончался в приступе кашля через считаные дни.

Он ушел в заморозку и спас себе жизнь; мы разогрели его – и, как следствие, он умер.

Неврологические сны

Как ни толкуй сны человека, египтяне считали их пророческими и вещими; Фрейд говорил о галлюцинаторном исполнении желаний; Фрэнсис Крик и Грэм Митчисон выдвинули теорию «обратного обучения», согласно которой мозг избавляется от лишней информации. Понятно, что в снах проявляется, четко или искаженно, текущее состояние тела и разума.

И нет ничего удивительного в том, что неврологические расстройства – в самом мозге или в периферической нервной системе – способны влиять на сны ярким и странным образом. Любой практикующий невролог знает