Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Алхимик должен умереть! Том 2

Глава 1

Десять дней — это много.

Десять дней — это целая вечность, если ты четырнадцатилетний сирота на дне Никодимовской ямы. И одновременно — один удар сердца, если ты алхимик, строящий империю из грязи, золы и упрямства.

Прошло ровно десять дней с тех пор, как я утопил человека в канаве.

Я старался не думать об этом. Получалось не всегда. Иногда, особенно перед рассветом, когда общая спальня храпела и стонала вокруг меня, я чувствовал, как его пальцы, скользкие и слабеющие, цепляются за мои запястья. Потом я вспоминал, зачем это было сделано, и засыпал снова. Константин Радомирский, великий изобретатель Империи, тоже не всегда спал спокойно. Но он умел отделять необходимое от приятного. Лис учился делать то же самое.

Впрочем, у меня теперь хватало забот и без моих ночных кошмаров.

Мои пациенты шли на поправку — все четверо, что само по себе было маленьким чудом в месте, где дети мерли от обычной простуды.

Мышь дышала ровнее с каждым днем. Я по-прежнему слышал в ее легких тихий свист, который никуда не денется, если не давить на него без перерыва. Но влажный, продуктивный кашель давно пришел на смену сухим, раздирающим приступам, от которых еще дней десять назад Мышь скручивалась на полу. Щеки у нее слегка порозовели. Совсем чуть-чуть — но для человека, привыкшего читать тело как книгу, это было красноречивее любого трактата.

Тим перестал хвататься за горло. Хроническая ангина, постоянно его терзавшая, наконец отпустила — толченый уголь, скорлупа и ржавый гвоздь, а также полоскание сделали свою неказистую, но честную работу. Тим даже начал петь. Тихонько, себе под нос, какую-то портовую дрянь, от которой приличная барышня упала бы в обморок. Однако я счел это вполне хорошим знаком.

Кухарка Фрося, моя стратегическая союзница по линии снабжения — начала двигаться заметно бодрее. Упражнения для спины, которые я ей показал, она выполняла с фанатичной дисциплиной, какую я не видел даже у армейских. Иногда я даже заставал ее на кухне за этим делом. При этом мазь и компрессы, которые я обновлял ей раз в три дня, продолжали устранять самые острые приступы, которых становилось в последнее время все меньше и меньше. В обмен Фрося закрывала глаза на наши вечерние вылазки к кухне и щедро делилась тем, что официально считалось отходами, а на деле было вполне пригодным сырьем.

И наконец — Кирпич.

Вчера я снял у него швы.

Точнее — снял то, что имело наглость называться швами: грубые стежки сапожной иглой, наложенные в полевых условиях, пока Кирпич скрипел зубами так, что я всерьез опасался за его челюсти. Рана от пули — рваная, гнойная, безнадежная по всем меркам приютской медицины — затянулась. Не идеально. Рубец останется толстый, бугристый, некрасивый. Но чистый. Без красноты, без воспаления, без того сладковатого запаха гниения, который я учуял в первый день, и который означал лишь одно: еще сутки — и рука начнет отмирать, а за ней и сам Кирпич.

Он сидел на перевернутом ведре в Сердце, пока я аккуратно вытягивал нитку за ниткой, промывая каждый канал травяным отваром и промокая вокруг смоченной в спирте тряпицей. Молчал. Осторожно двигал плечом, пробуя, как ходят мышцы под заживающей кожей.

— Добро, — сказал он, когда процедура была окончена.

Одно слово. Ни «спасибо», ни улыбки, ни рукопожатия. Просто — «добро». Словно принял работу у подрядчика.

Я кивнул. С Кирпичом иначе и не бывало. Его благодарность выражалась не в словах, а в том, что вчера вечером он молча положил рядом с моим импровизированным новым верстачком холщовый мешочек. В мешочке лежали три глиняных горшка — целых, без трещин, — моток чистой льняной тряпицы и сверток с сушеными корнями валерианы. Все это стоило на рынке не меньше двадцати копеек. Для нас это было целое состояние.

Кирпич не говорил «спасибо». Кирпич расплачивался делами.

Впрочем, он был не единственным, кто платил.

За эту неделю наше мыло — серое, грубоватое, пахнущее полынью и мятой — начало приносить настоящие деньги. Не обычные «услуги» и «одолжения», к которым я привык в первые дни, а медные копейки. Небольшие, потемневшие от чьих-то потных ладоней, с полустертым профилем двуглавого орла — но настоящие. Законное платежное средство Российской Империи.

Кирпич выстроил канал сбыта так, как я и предполагал: через портовых грузчиков и мастеровых из Бочарной слободы. Людей, которые целыми днями ворочали тюки и бочки, покрываясь коркой грязи и пота, и кормили на себе столько вшей, что хватило бы на небольшую армию. Для них наше антипаразитное мыло с полынью и дегтем было не роскошью, а необходимостью. Первая пробная партия ушла за три дня. Вторая — за два. К концу недели у нас были заказы еще на тридцать шайб вперед, и Кирпич начал ворчать, что я варю слишком медленно.

Однако я варил настолько быстро, насколько позволяли ресурсы. И ресурсы, надо отдать должное всей моей команде, поступали все оперативнее.

Мышь наладила бесперебойный сбор трав. Она привлекла к делу двух мелких, Сеньку и Груню — смышленых и инициативных детей из младшей группы, которые поначалу за половину шайбы мыла и право постирать свои рубахи готовы были прочесывать пустыри за приютом хоть до темноты.

Однако потом выяснилось, что не все так просто. Оказывается, эти пройдохи начали барыжить нашим мылом в своем бараке, сформировав первую прослойку приютских перепродажников. Узнав об этом, я не стал препятствовать формированию новой торговой системы. Наоборот, даже поощрил, лично побеседовав с этими «спекулянтами». После этого они стали собирать ресурсы вдвое усерднее, подрядив под это дело еще и своих подопечных. Мыльнянка, полынь, мята, ромашка и остальное — все это теперь поступало регулярно и в достаточных объемах.

Тим держал запасы золы и угля на уровне, который я считал приемлемым, а он — безумно избыточным. Кроме того, он оказался неожиданно ловким в вопросах внутренней разведки: его маленькая сеть из нескольких воспитанников среднего возраста исправно сообщала о перемещениях Семена, настроениях в бараках и любых слухах, которые могли нас касаться.

Костыль — мой внешний агент — регулярно выбирался за пределы приюта и возвращался с добычей. Именно он приволок на этой неделе льняную тряпицу, стеклянную бутыль с узким горлом и слух о том, что у старьевщика Маркеля появились медные трубки от разобранного самогонного аппарата.