Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Но это было далеко не все. Еще у нас появилась крыша.

Нет, серьезно. У Сердца теперь была настоящая крыша.

Это Костыль придумал. Точнее, это я обронил за работой, что неплохо бы защитить лабораторию от дождя, а Костыль, который воспринимал любое мое «неплохо бы» как прямой приказ, взял и сделал. Притащил из-за забора четыре кривых, но прочных жерди — остатки от старого штакетника, выброшенного с одного из близлежащих дворов. Приладил их к стене амбара и забору, создав подобие стропил. Тим помог ему натянуть поверх два слоя просмоленной парусины, которую Мышь выпросила у Фроси под каким-то надуманным предлогом. Сверху Костыль набросал еловых лап — их он надрал в рощице у пустыря — и обмазал стыки смесью глины с соломой, которую сам же замешал в старом корыте.

Конструкция выглядела, мягко говоря, убого. Кривая, просевшая на один бок, с торчащими во все стороны хвойными лохмами — больше похожая на гнездо сумасшедшей вороны, чем на инженерное сооружение. Но она держала воду. Позавчерашний ливень, затянувший все небо чугунной пеленой, не промочил ни один горшок, ни одну связку сохнущих трав, ни мешочек с драгоценными медяками, спрятанный в нише за кирпичом.

Я сидел тогда под этой нелепой крышей, слушал, как дождь барабанит по парусине, и думал: вот оно. Вот с чего начинаются империи. Не с дворцов и реакторов. С крыши над головой, горстки монет и людей, которые верят тебе настолько, чтобы из кожи вон лезть ради твоих идей.

Утро того дня — а это был вторник, если мне не изменяет память, — началось как обычно. Общий подъем, молитва под гнусавый речитатив приютского дьячка, баланда, которую Фрося по моей просьбе делала чуть погуще для нашего стола. Потом — рабочая рутина. Мышь ушла на кухню помогать с посудой, Тим — на двор, таскать дрова, Костыль — скреб полы в коридоре, старательно хромая чуть сильнее, чем требовалось.

Я отработал положенные часы в канцелярии, переписывая очередную партию писем для благотворителей. Писарь, как обычно, дремал за своим столом, и я мог спокойно посматривать на стену с иконами, за которой тянулся вспомогательный контур приютской эфирной сети. Мой паразитный виток работал стабильно. Капля за каплей, неощутимо для основной системы, энергия утекала в мой карманный резерв. Я подзарядил еще один конденсатор — новый, улучшенный, собранный в дополнение к тому, что я разрядил в затылок чистильщику. Проверил кольца-ключи: все четыре работали штатно.

Около часа пополудни я закончил и благополучно был отпущен писарем на обеденный перерыв. Через четверть часа вся наша компания была уже в Сердце.

Мышь пришла первой — как всегда, бесшумная, будто кошка. Юркнула под навес, привычно коснулась кольца на пальце, поблагодарив, что Тихий Колокол ее пропустил, и села на свое обычное место — перевернутое полено у стены. За нее я был спокоен. Ее худое лицо, заостренное голодом и болезнью, в последние дни обрело какое-то новое выражение. Не просто настороженность — сосредоточенность. Мышь больше не выживала. Мышь работала. Мышь зарабатывала. И постепенно оживала. Добавки к нашему скудному рациону, которыми платили за мыло некоторые клиенты Кирпича, делали свое дело.

Тим ввалился следом, шумный и неуклюжий, как теленок. Рыжий, веснушчатый, с вечно сбитыми костяшками — он ухитрялся задеть каждый горшок и каждую жердь на своем пути. Но при этом — ни одного лишнего слова при посторонних, ни одной ошибки в сборе материалов. Верный и надежный, как ломовая лошадь. Тим сел на корточки, прислонившись спиной к теплому боку амбара.

Костыль подтянулся последним, волоча свою поврежденную ногу и осторожно поглядывая через плечо — привычка, от которой я не хотел его отучать. Лишняя бдительность в нашем положении дорогого стоила. Он остановился на своем привычном месте: у входа, привалившись к стойке навеса.

Я оглядел свою команду. Три пары глаз — серые, голубые, карие — смотрели на меня выжидающе. Они уже привыкли: если Лис собирает всех перед обедом, значит, будет что-то новое. И это «новое» обычно означает работу, риск и — если повезет — шаг вперед.

— Мыло идет хорошо, — начал я, присаживаясь на край верстака. — Кирпич говорит, что спрос растет. Это правда. Через неделю-две мы выйдем на стабильные тридцать-сорок шайб в декаду, и на этом потолок. Больше — не хватит ни щелока, ни рук.

Тим шевельнулся.

— Так это ж хорошо? Тридцать шайб — это…

— Это хорошо, — перебил его я. — Но мало.

Мышь чуть наклонила голову. Она уже понимала, куда я веду. Мышь вообще соображала быстрее всех — быстрее, чем могло кому-либо показаться.

— Мыло — это база. Наш хлеб. Но любой торговец на Апраксином дворе скажет тебе: на одном товаре далеко не уедешь. Нужен, как минимум, еще один. Такой, которого ни у кого больше нет. Такой, за который люди будут платить не копейку, а две. Или три.

Я выдержал паузу. Не столько для драматического эффекта, сколько для привлечения максимального внимания. Константин Радомирский в прошлой жизни читал лекции перед залами, набитыми академиками и чиновниками. Он знал цену хорошей паузе.

— Я собираюсь делать пилюли.

Тишина. Костыль переглянулся с Тимом. Мышь не шевельнулась.

— Какие пилюли? — осторожно спросил Тим. — Вроде тех штук, что аптекари продают? За полтинник серебром?

— Вроде. Только проще, дешевле и полезнее, особенно для тех, кто живет в приюте. Я назову их Крепкий сон.

— Крепкий сон, — повторила Мышь, словно пробуя слова на вкус. — От бессонницы?

— От бессонницы. От страха. От боли, которая не дает уснуть. От рези после побоев. От ночных кошмаров.

Я специально перечислял то, что каждый из них испытал на собственной шкуре. Мышь, которая раньше кашляла ночами напролет. Тим, которого Семен лупил палкой по пяткам за малейшую провинность. Костыль, который просыпался каждый час от ломоты в ноге.

— Подумайте, — продолжил я. — Сколько детей в нашем приюте не спят ночами?

— Половина, — тихо ответила Мышь.

— Больше, — поправил я. — Две трети. А из тех, кто спит, — половина спит так, что лучше бы вообще не спали. Скрипят зубами, плачут, вскрикивают. Утром встают разбитые, с больной головой. Семен за это бьет, от битья спится еще хуже, а от следующего плохого сна — новые побои. Замкнутый круг.

Тим хмуро кивнул. Он не понаслышке знал этот круг. Семен любил до него докапываться за недостаточно быстрое