Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

— А теперь представьте: маленький шарик, размером с горошину. Положил на язык, запил водой. Через полчаса — глаза слипаются, беспокойство уходит, внутри становится тепло и спокойно. Засыпаешь легко. Спишь до утра. Просыпаешься — и голова ясная, и руки не трясутся, и силы появляются. Никакого колдовства. Никакой магии. Только травы, мед и мука.

Глава 2

— И сколько это будет стоить? — спросил Костыль. Он всегда спрашивал про деньги первым. За это я его и уважал.

— Для наших — нисколько. Для приюта — бартер: услуги, еда, информация. А вот для города… Давайте прикинем.

Я достал из небольшого хранилища у амбара холщовый узелок и развернул его на верстаке. Внутри лежали аккуратно разложенные пучки трав и маленький глиняный горшочек, закрытый тряпицей.

— Корень валерианы. Пустырник. Шишки хмеля. Ромашка. Мята. Липовый цвет. Душица. Мед. Мука.

Я касался каждого ингредиента, называя имя. Словно представлял дорогих гостей на приеме.

— Все в сборе. Мышь собирала травы последние четыре дня. Мука — от Фроси, в счет будущей мази. Мед вчера принес Кирпич. Все готово.

— А в городе-то кому это надо? — не унимался Костыль. — Там аптеки есть. Лекари. Зачем им наши горошины?

А вот это хороший вопрос. Правильный.

— Потому что аптека — это для тех, у кого есть серебро, — ответил я. — Маленький пузырек валериановых капель у Циммермана на Литейном стоит пятьдесят копеек серебром. Пятьдесят! А хватает их от силы на неделю, ну, может, дней на десять, если сильно экономить. За это грузчик в порту горбатится три дня. А сон ему нужен каждую ночь. Жене его — тоже. И ребенку, у которого режутся зубы, и который, не смолкая, орет до рассвета.

Я обвел их взглядом.

— Наша горошина будет стоить полкопейки медью. Пол-ко-пей-ки. Десять горошин — пять копеек. Этого хватит на декаду спокойного сна. Ни один аптекарь в городе не предложит такой цены. Ни один. Да еще за такой состав!

Тим присвистнул.

— Это ж мы… это ж у нас отбоя не будет.

— Именно, — кивнул я. — Но это еще не все. Пилюли будут двух видов.

Я разделил пучки трав на две группы, распределив их по верстаку.

— Первый — детский, мягкий. Ромашка, мята, липа, чуть-чуть валерианы. Одна горошина — и ребенок засыпает спокойно, без криков, без боли. Но при этом не беспробудно. Если крикнуть — проснется. Если пожар, если Семен напьется и вздумает заявиться посреди ночи — проснется. Это важно. Я не хочу, чтобы кто-то из малых слишком медленно продирал глаза и из-за этого попал под горячую руку надзирателя.

Мышь едва заметно кивнула. Она, как никто, умела читать между строк: в приюте, где ночью может случиться все, что угодно, беспробудный сон — это не отдых, это приговор.

— Второй вид — взрослый, крепкий. Валериана, пустырник, хмель, мята, душица. Тут сила другая. Одна горошина — легкое успокоение, две — глубокий сон на всю ночь. Для грузчиков, для мастеровых, для баб, которые весь день на ногах. Для любого, кто отдал бы последнюю рубаху за одну ночь без боли и бессонницы.

— А различать-то их как? — подала голос Мышь. — Если перепутать, можно и малому дать взрослую…

— Не перепутаем. Детские будут светлые, желтоватые. Пахнут ромашкой и мятой. Приятные. Взрослые — темнее, зеленовато-коричневые, с резким запахом. Даже в темноте по запаху отличишь. И дополнительно я буду добавлять в них крошку угля — мелкие черные вкрапления. С виду точно не перепутаешь.

Костыль потер подбородок.

— А если кто скопирует? Рецепт-то не больно хитрый, травы — вон они, на каждом пустыре растут.

Я усмехнулся. Костыль поднял именно тот вопрос, который задал бы любой купец на рынке.

— Скопировать — можно. Повторить — нет. Потому что дело тут не только в травах, Костыль. Дело в пропорциях. В том, сколько варить, до какой густоты уваривать, когда снять с огня, сколько меда добавить. Чуть больше валерианы — человека стошнит. Чуть меньше — не подействует. Я знаю эти пропорции, лучше, чем кто-либо другой.

Это было правдой. Однако не самой важной ее частью. Самую главную часть — то, что я дополнительно направлял в сырье эфир, структурируя действующие вещества на уровне, недоступном ни одному деревенскому травнику или даже городскому аптекарю, — я, разумеется, не упоминал. Моя команда верила в науку трав. Пусть пока так и остается.

— Значит, так, — подвел я итог. — Вечером собираемся здесь. Будем делать первую партию обоих видов. Мышь — проверь еще раз все травы. Если найдешь брак — убирай. Тим — набери воды побольше. Костыль — подкинь заранее углей в печку, пусть прогреется до ровного жара. Мне нужно тепло, но не пекло. Хорошо?

Три кивка.

— Тогда — на обед. И держим язык за зубами.

Они разошлись — бесшумно, по одному, с интервалом в несколько минут, как я и учил. Сначала Мышь вильнула за угол амбара и исчезла. Потом ушел Тим, нарочито громко шаркая и делая вид, что выбирается из зарослей после справления нужды. Последним — Костыль, неторопливо, с безразличным лицом, постукивая своей палкой.

Я остался один.

Солнце ползло по стене амбара, прогревая парусину и еловые лапы нашей нелепой крыши. Пахло смолой, сухой ромашкой и — слабо, на грани восприятия — валерианой. Легкий, землистый запах, от которого хотелось зевать.

Я разложил перед собой ингредиенты и начал мысленно выстраивать последовательность. Константин Радомирский когда-то конструировал кристаллоэфирные реакторы, способные питать энергией целые кварталы. Сегодня он будет лепить горошины из травяного теста.

И не найдется такой силы на свете, которая заставила бы его остановиться.

* * *

После ужина — жидкой каши с луком, в которой Фрося по моей просьбе «случайно» забыла кусок сала, доставшийся нашему столу, — мы снова собрались в Сердце.

Вечер выдался теплый и безветренный. Под навесом было почти уютно: крыша давала тень, от нашей импровизированной печки тянуло ровным, ленивым жаром. Угли горели именно так, как я и хотел: без пламени, но с глубоким, устойчивым теплом. Костыль хорошо знал свое дело.

Я расставил на верстаке все, что нам предстояло использовать. Два глиняных горшка. Один, побольше, для варки, другой, поменьше, для замеса. Деревянная плошка с широким дном, в которой удобно было толочь. Кружка из обожженной глины — тяжелая, грубая, но с толстыми стенками,