Правосудие Темного мира, или Ван Хельсинг из Саратова - Рита Роу

Рита Роу

Правосудие Темного мира, или Ван Хельсинг из Саратова

1

Пластиковый номерок скользит между пальцами.

Щелк-щелк.

Ритмичный звук бьет по нервам сильнее кардиограммы на стене. Я перекатываю кроссовки под стулом, полиэтилен бахил противно шуршит о линолеум. Тридцать девять лет по паспорту, но вчера вечером кто-то вбил мне под ребра ржавый лом. Думал, сука, всё. Финальные титры.

— Молодой человек, вы последний? — старушка тяжело опускается рядом. Пружины стула стонут под ней.

Молодой. Ага. Походу, вчера я резко вышел из категории «за тридцать» и въехал в клуб кому за семьдесят. Замкнуло так, словно мне впаяли пенсионное удостоверение.

— На двенадцать, бабуль, — отвечаю ровно. Внутри все горит синим пламенем. Номерок делает мертвую петлю вокруг пальца. Моторика отличная, диагноз хреновый.

Не было у меня времени штаны тут просиживать. Вчера во время приступа сожрал мамин валидол. Мята пополам с растворителем. Отпустило чудом, хотя запах изо рта теперь такой, что комары падают замертво. Но мать встала в дверях кухни с лицом прокурора: либо к врачу, либо госпитализация. И вот я здесь. Сижу. Жду.

После шести встреча с пацанами. Проект обсудить, смету попилить. А я пялюсь на белую дверь кабинета, гипнотизируя матовую лампочку над ней. Моргнет — можно жить дальше. Не моргнет — ну, значит, сегодня скидка на памятники.

— Вы последний? — снова лезет ко мне бабулька.

— Я.

Она слепо щурится и прикладывает сухую ладонь к уху, как рупор.

— Шта?

— Я!!! — рычу сквозь зубы. Не дай бог старая прям тут Богу душу отдаст от моего баса. Мне еще ее отпевание спонсировать.

Пятерней смахнул чуть отросшие пряди волос. Постарался успокоится.

Твою ж налево. Ну надо было тебе, Палачов, так лохонуться. Сука, физрук же говорил после качалки — никакой синьки минимум сутки. А я что? С Витьком бухал. С Серегой бухал. С заказчиком перед авансом тоже знатно залил жабры. И сегодня буду. Если выпустят отсюда живым и без лишних отверстий.

Лампочка моргает желтым. Дверь щелкает замком.

Срываюсь с места. Я, конечно, не Рэмбо, но габариты обязывают. Вхожу в кабинет боком, пригибаю башку — мои сто девяносто пять в чистом виде без проблем выносят казенные косяки.

Доктор под шестьдесят. Сухожильный, высушенный до состояния воблы. Очки сползли на кончик носа. Он поднимает на меня глаза, видит мою карточку, белее первого снега, и кривит губы в усмешке.

— На что жалуемся, Палачов Николай Сергеевич, 01.01.1987 года рождения?

— Сердце прихватило вчера. Благо у матери ночевал.

— Как прихватило?

— Э…

— Острая боль? Тупая? С прострелами?

— Именно… — язык вязнет.

— Что именно?

— С прострелами, доктор. Давайте рецепт, у меня сварка горит.

Прострелы, сука, скоро будут у него в его халате. Зыркаю исподлобья, а ему хоть бы хны. Бессмертный. Обычно моих габаритов хватает для убеждения любого оппонента. Иногда даже слов не нужно. А этот очкарик сидит, смотрит на меня, будто он тут кузнец, а я — блоха на меху.

— Встаньте и поднимите футболку.

Вздыхаю так тяжко, что сквозняк поднимается. Встаю во весь свой исполинский рост, скрежеща зубами. Может, предложить ему бабла за липовый диагноз? Чтобы матушка успокоилась.

Стою голым торсом вперед. Он мне по плечо, но держит осанку орла, разглядывающего просроченную тушку цыпленка.

— Спиной!

Бля. Разворачиваюсь. Глубокий вдох. Пытаюсь дышать ровно, считая секунды. Раз Миссисипи, два Миссисипи… на пятой секунде хочется лечь и больше не вставать.

— Все понятно. ИБС. Нужно дополнительное обследование.

— Это чё такое?

— Ишемическая болезнь сердца. Выпишу направление…

Доктор начинает печатать, цокая клавишами. А я думаю только об одном: это не ИБС. Это просто, заебись, неудачная шутка организма.

Вечером Витек должен привезти эскизы забора. Пятнадцать метров художественного чугунного литья для одного блогера-мажора. На мне ковка, на Витьке дизайн, на Сереге кэш. И кэш там такой, что ради него стоит потерпеть пару инфарктов.

И сегодня, раз пошла такая маза, я выпью. Залакирую стресс. А завтра начну глотать таблетки по рецепту. Потому что подохнуть я точно не хочу. Мне тут ковать — не перековать ближайшие месяцы. Заказы стоят в очереди, деньги любят живых.

Выхожу из кабинета, чуть не снеся плечом стенд с брошюрами про холестерин. Коридорная бабулька уже тянет руки к двери, как зомби к мозгу. Подлетаю, придерживаю ее за сухой локоть, второй рукой распахиваю створку. Пропускаю внутрь. Рыцарь, блядь, печального образа.

Старушка с интересом разглядывает мои наколки на рельефах. Что, бабуль, прозрела?

Скалюсь своей тупой шутке, а у самого внутри екает. Провалиться бы под кафель. Нет, только не они. Не ебучие сантименты. Сразу вспомнил слова матери: «Состаришься, Коленька, дураком-бобылем, кому ты нужен будешь?»

Потому что жениться надо вовремя. Детей рожать вовремя. А я трусь по барам, пока печень пишет заявление об увольнении.

Сука. Сдергиваю бахилы, топаю к выходу. Солнце высоко в зените, плавит асфальт. Ветровку держу в руках. За спиной слышу сдавленный шепот незнакомых девчонок. Нашли место для съема. Глазками стреляют.

Я мрачно сплёвываю на плитку и закуриваю первую сигарету за три часа. Легкие благодарят спазмом.

2

Диско-бар «Молодость» стреляет названием не в бровь, а в глаз. Да, Витек, сука издевается. Ну ничего. Твой час еще настанет.

Забиваю адрес в навигатор. Красная линия маршрута дергается, как кардиограмма покойника. Интернета нет. Набираю маму.

— Мам, привет. Все хорошо.

На другом конце динамика слышится сплошное шипение, словно кто-то жарит бекон прямо в микрофон. Оператор связи сегодня решил вывести меня из зоны комфорта окончательно.

— Мам, алло! Все нормально, говорю. Что-то со связью. Завтра позвоню. Люблю.

Я бью ладонью по торпеде. Сука. Пятница обещает быть до одури «томной».

Выруливаю на центральную дорогу. Через пять минут мой черный аутлендер ловит целую гирлянду красных светофоров. Рубиновые пятна плывут перед глазами, отражаясь в жарком асфальте. Настроение, мать его, скатывается с каждой минутой ниже нуля. Доезжаю до бара, глушу мотор. Ключи летят в карман. Завтра еще на такси пилить через весь город, тачку забирать.

Заебись.

Толкаю дверь «Молодости». В лицо бьет звуковая волна. Басы вибрируют в мозг. Внутри пахнет жженым сахаром, дешевым парфюмом и легким отчаянием. Пригнувшись под притолокой, сканирую зал поверх голов. Стробоскоп режет реальность на куски плохого монтажа.

В дальнем углу, подсвеченный фиолетовым, сидит Витек, похожий на истощенного ипэшника в период сдачи квартальной отчетности. Медленно пускает сизые кольца кальяна. Я ухмыляюсь и иду к столику, раздвигая