Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Шеф с системой. Новый вызов

Глава 1

Утро началось с бунта.

— Не буду я это надевать! — Тимкин голос гремел на весь второй этаж. — Варь, ну ты глянь на воротник! Я в нём как гусь в ошейнике! Куда собираемся-то, скажи хоть!

— Куда надо, — отвечала Варя тем ровным тоном, которым останавливают и бунты, и пожары. — Стой смирно, я пуговицу перешью.

Я сидел внизу, пил утренний взвар и слушал, как наверху рушится мир.

Рушился он основательно. Топот шёл по всем комнатам, скрипели сундуки, хлопали двери. Лёшка с Федькой спорили, чья рубаха чья. Сёмка потерял сапог, и поиски сапога звучали как облава. Маша, единственная, собралась за десять минут и теперь ходила по коридору нарядная, скрипела новыми башмачками и раздавала советы, отчего бунт только креп.

— Са-аш! — Гришка свесился с лестницы, уже в парадном, но с колпачком на голове. Колпачок к парадному он пристроил сам и снимать отказывался. — А куда мы идём? На ярмарку? На арену? Казнить кого-то будут?

— Увидишь.

— Ну Са-аш!

— Увидишь, — повторил я. — Через час всё узнаешь.

Гришка засопел и уполз наверх, докладывать остальным, что шеф молчит как рыба. Наверху немедленно родилась новая версия: Петька авторитетно заявил, что раз всех одевают в чистое, значит, приедет сам Патриарх, и надо срочно вспоминать молитвы. Судя по паническому бормотанию, молитвы вспоминались плохо.

Я улыбнулся в кружку.

Пусть гадают. Такое утро бывает раз в жизни, и я хотел, чтобы они запомнили его целиком, с самого начала, с этого переполоха, с гусиного воротника и потерянного сапога. Память любит подробности.

А сам я всё уже спланировал давно.

Мы сидели с Оболенским в его кабинете и я выложил ему просьбу, которую обдумывал последние дни. Глава Тайного Приказа выслушал, не перебивая, потом долго смотрел на меня поверх сцепленных пальцев.

«Ты понимаешь, что делаешь, Веверин? — спросил он тогда. — Слободских беспризорников — в боярский род. Столица будет плеваться».

«Столица переживёт. Мне нужно, чтобы это было по закону, при дьяке, в княжеской метрике. Так, чтобы ни один суд, ни один род, ни одна тварь с грамотой не смогла до них дотянуться. Пока они ничьи — они добыча. Сироту можно забрать в услужение, приписать к чужому двору, продать. Веверина — нельзя».

«А если ты проиграешь финал?»

«Тогда тем более, — сказал я. — Если меня заберут в столицу, у них должно остаться имя и земля».

Оболенский тогда помолчал, кивнул и записал что-то в свои бумаги. Дьяка с метрической книгой он обещал привезти лично.

Исход случился какой случился. Грамота на Слободку легла сверху, как подарок, которого я не просил, но своей просьбы я не отменил. Наоборот. Теперь всё складывалось одно к одному: земля, имя, закон. Вотчина без наследников — приглашение для стервятников. Вотчина с записанными в метрику наследниками — крепость.

Сегодня я строил стену. Самую важную из всех, что строил в этом мире.

— Готовы! — Варя спустилась первой, раскрасневшаяся, как после боя. — Сенькин сапог нашёлся в бочке, не спрашивай.

Она была в своём лучшем платье, тёмно-синем, том самом, что Зотова заставила её пошить у портнихи. Держалась Варя в нём уже привычно, спина прямая, подбородок ровно. Только пальцы теребили край рукава. Она тоже гадала, что за день сегодня, и тоже не спрашивала. Варя никогда не спрашивала. Она ждала, пока скажу сам, и в этом доверии было больше, чем в сотне вопросов.

Лестница загрохотала, и вниз ссыпалась моя орава.

Я встал и оглядел их. Тимка в ненавистном воротнике. Петька с Сёмкой, торжественные до одури. Сенька с мокрым сапогом. Антон, жующий даже сейчас. Лёшка и Федька в наконец поделенных рубахах. Маша в башмачках и Гришка в неизменном колпачке.

Ещё недавно половина из них рылась в отбросах. Теперь они стояли передо мной чистые, сытые, взволнованные. Вскоре их имена лягут в княжескую книгу рядом с моим.

В горле встал ком. Я загнал его обратно профессиональным усилием.

— Так, — сказал я. — Слушай мою команду. Идём на площадь. По дороге не толкаться, лужи обходить, Антон — доесть до порога. Что будет на площади — узнаете там.

— А хоть намекни! — взмолился Тимка.

— Намекаю. — Я открыл дверь, и утреннее солнце легло на пол горячей полосой. — Сегодня хороший день.

Слободка догадалась раньше детей.

Мы ещё шли по улице, а народ уже стягивался следом. Из окон высовывались головы, торговки бросали лотки, мастеровые выходили из дворов, вытирая руки. Никто ничего не знал, но все всё чуяли: если шеф ведёт свою ораву парадным строем через всю Слободку, значит, будет что смотреть. К площади за нами шла процессия человек в двести, и она росла на каждом перекрёстке.

— Саш, — Тимка вертел головой, — за нами полрайона топает. Ты им тоже не сказал?

— Им тем более.

Площадь встретила нас гулом. Здесь уже собрались свои: Сидор-кузнец в чистой рубахе, что само по себе было событием, Степан-плотник со всей артелью, старик Лука. Угрюмый стоял у коновязи со своими, и Бык с Волком возвышались за его плечом, как два шкафа. У ярмарочных рядов я заметил Наташку, а рядом с ней Макара.

Ждать пришлось недолго.

Кортеж вошёл на площадь с колокольным перезвоном сбруи. Впереди гвардейцы в парадном, за ними возок с княжеским гербом. Слободка притихла, углядев герб. Ещё месяц назад этот герб означал здесь обыск, блокаду или беду. Привычки умирают медленно.

Оболенский спешился сам.

Глава Тайного Приказа был в строгом костюме. За ним из возка выбрался дьяк — сухонький человечек с двумя писарями, которые тащили за ним ларец и толстую книгу в кожаном переплёте с медными углами.

Оболенский подошёл, коротко поклонился мне, я ему. По площади прошёл шорох: Слободка видела, как глава Тайного Приказа кланяется их трактирщику, и запоминала.

— Всё привёз, как договаривались, — сказал он негромко. — Начнём с грамоты?

— Начнём с грамоты.

Оболенский повернулся к площади, и голоса стихли сами, без единого окрика. Он развернул свиток с печатью и стал читать.

Читал он сухо, по-приказному, и именно поэтому каждое слово звучало веско.

Волею Великого Князя Всеволода Ярославича. Земля белая, слободская, со всеми дворами, ярмаркой, рядами и угодьями. Жалуется в вечное и наследное владение. Боярину Александру Веверину и роду его.

На «роду его» я услышал, как рядом тихо втянула воздух Варя.

— … в чём дана сия грамота, — закончил Оболенский, — за подписью и печатью государевой.

Секунду площадь молчала, переваривая. Потом кто-то в задних рядах неуверенно спросил: «Это чего, мы теперь веверинские, что ли?» — и другой голос, побойчее, ответил: «Дурень, это земля теперь наша, слободская, навечно!» — и вот тут площадь взорвалась.

Орали все. Мастеровые качали