Вы пришли умереть - Байтал Джи

Байтал Джи

Вы пришли умереть

Глава 1: Путь домой начинается с выжженой земли

«“Когда Господь хочет испытать нас на прочность…”. А хочет ли нас постоянно испытывать Бог? Если да, то зачем? Ради чего? Если мы — дети господни, разве не логично, что он нас бережёт? Старается провести за руку мимо бед и испытаний, которые мы устраиваем сами себе в попытках обрести смысл жизни, что так далёк от философских предположений?

А если мы — лишь муравьи в банке, что стоят на полке где-то в дальнем кабинете небесной канцелярии. Вот мы спокойно почиваем на краю ангельского стола или и вовсе падаем в вечности, всё никак не достигнув бетонного, или какой он там у них, пола, чтобы, наконец, разлететься на сотни тысяч осколков, исколоть маленькие муравьиные лапки и утонуть в реках собственной крови под короткий вздох ангела. И последними словами, под которые вымрет человечество, станут: “Ну вот, новых теперь создавать”».

Свет в комнате погас, и я оказалась будто бы на сцене театра, где луч прожектора направлен только на тебя. Голубые глаза, столь светлые и чистые, сосредоточены, будто бы пытаются не упустить ни малейшей детали, увидеть даже крошечную ворсинку на моём платье. Спина заболела от непривычного слишком ровного положения, и я попыталась немного ссутулиться, но почувствовала, как электрический разряд заставил меня снова выровняться: стоило тебе прикоснулся лишь кончиками пальцев, и моё тело просто перестало слушаться.

Нет главнее человека, кажется, что весь мир, затаив дыхание, ждёт твоего пробуждения и начинает день с тобой. Снова смотришь на меня, и фантазия рисует образы тепла и покоя, растекающиеся внутри, но в животе почему-то так сильно трепещут бабочки, что впору согнуться, упасть на землю, обняв колени руками, но тело не слушается. Оно мне не принадлежит.

Ты красивый. Мне так кажется. Не могу сфокусироваться и увидеть лицо, что инстинктивно считаю самым добрым на свете. Говоришь, но не могу разобрать слова. Кажется, уголки губ потянулись вверх: я сделала что-то хорошее? Ты мной доволен? Шепчешь, но я не слышу. Кровь стучит в висках, руки и губы немеют, но ты лишь улыбаешься. Наверное.

Вижу себя со стороны: собираюсь куда-то, а ты стоишь в тёмном углу. Наблюдаешь. Мне тебя не видно, зато ты всегда держишь меня на мушке. Вот я уже еду куда-то, переднее сидение такое скользкое и неуютное, хочется на ходу открыть двери и выпрыгнуть. Ты строго сзади меня и сверлишь взглядом подголовник. Хочешь натянуть мои невидимые нити, чтобы я не сбежала? Куда же я от тебя сбегу, любимый? Любимый? Чей? Мой? Не помню…

Хочу, чтобы ты мной гордился. Сделаю всё, что могу и что невозможно, лишь бы улыбнулся, никогда не отпускал мою руку и держал меня так крепко, как можешь. Прикоснуться бы самой кончиками пальцев к тебе… к солёной от слёз щеке. Притулиться тихонечко рядышком, не смея поднять полный вины взгляд. Я бы отдала всё, что у меня есть, тебе. Посмотри на меня. Пожалуйста. Скажи мне хоть пару слов.

Стоп. Где ты? Куда подевался? Затылок болит, руки и ноги обмякли. Струйки крови медленно заливают пол. Он же был чёрным… Почему теперь алый? Ты вырвал все нити разом и ушёл, потому что я наскучила тебе? Обещал любить до смерти, но не уточнил, до чьей? Жалкий трус! Ублюдок! Я найду тебя и придушу голыми руками!

Очередное утро смешалось в бодрящий поток мыслей, от которого накрыло тревогой, едва ли я продрала глаза. Дважды проверила пульс: классически на запястье и положив указательный и средний палец на яремную ямку. Почему-то мне всё время кажется, что даже собственное сердце хочет меня запутать и обмануть. Ещё раз зажала большим пальцем венку на запястье.

— Где-то 70 ударов в минуту, плюс-минус 10, — сонно пробубнила я.

То, насколько медленно я вытягиваюю ноги из-под одеяла и одновременно беспечно зеваю, привело к судороге, да такой, что выбросило из кровати меня быстро и пульс стал интересовать уже в самую последнюю очередь. Пару прыжков на «здоровой» ноге и, едва удерживая равновесие, поплелась на кухню. Утро дождливое и угрюмое, контрастирующее со сном, где мне было так хорошо. Хорошо? Серьёзно? Бр-р-р. Видимо ещё не проснулась. В комнате пахнет терпким чаем с корицей и хлебом. Я взяла любимую до жути уродливую кружку и покрутила на свет. Показалось, будто старая трещина на ней разрослась. Даже если и так, она останется заложницей в моей обители. Прямо как я.

Уже пятнадцать лет меня преследует один и тот же сон. Чувствую себя каждый раз невероятно разбитой, словно никогда не удастся выбраться, исправить главную ошибку в моей жизни. И ведь действительно. Я уже свыклась, что это навсегда, бесповоротно и от меня не зависит. Может, и хорошо.

Мнимая вина за исчезновение таинственного кукловода и боль, как топливо, питает меня всю жизнь, не даёт совершать опрометчивые поступки. Она сделала меня до тошноты осторожной и мнительной, может, и не самым добрым человеком на свете, но стремящимся к доброте. Кажется, что скажи я грубое слово или в сердцах накричи на кого-то — тотчас из меня вытащат невидимые нити и оставят истекать кровью.

Парадоксальное, разрывающее изнутри чувство никчёмности так нежно и горько царапает душу. Никогда не замолить, не исправить, не выплакать, и прощена я не буду. Неважно, понимаю ли я, в чём виновата или нет. Будто бы мой удел, основная цель — быть кроткой тенью себя самой, наблюдать за жизнью издалека.

Может этот сон — и есть ворота в ту версию жизни. Лишь так я получаю шанс на секунду, буквально несколько минут в этом тягучем небытие почувствовать и испытать то, что я никогда не чувствовала. Иногда кажется, что я инстинктивно тянусь к какому-то чувству, которого ещё не нашли учёные. Его нет на этой планете, а я упорно ищу. Хоть оно мне точно не будет подвластно, пока я знать не знаю человека из сна, чьи воспоминания проживаю, с кем делю это забвение, реален ли он. Эта не моя вина и травма. Не моя, но боль испытываю я. Это не мой грех, но расплачиваюсь я.

Самое долгое горе, тьма, глубокая до оцепенения, при этом редчайший драгоценный камень, та светлая грусть,