Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Рассвет русского царства. Книга 15

Глава 1

Через три дня пришла пора провожать гостей.

Иван и Ильдар отправлялись в Кремль в сопровождении Ратмира и трёх десятков дружинников. Сборы вышли короткими — мальчишки за эти дни научились укладываться быстрее иного обозного, чем откровенно гордились. Во дворе Иван с седла оглянулся на ворота, на башни, на банную крышу… и вздохнул так, что конь под ним переступил.

— Осенью ещё пойдём? На охоту?

— Заслужишь — пойдём, — ответил я. — И матушке кланяйся, скажи, воевода обещал письмо прислать с рассказом вскоре. Показал ты себя, княже, очень достойно. И мне было приятно с тобой в одной ватаге находиться.

Он оживился и, широко улыбнувшись, поклонился. Я поклонился, разумеется, ниже, чем он.

Ратмиру я наказал отдельно, отведя в сторону, довезти, сдать с рук на руки Марии Борисовне и никому больше, по дороге на ночёвки вставать только в знакомых местах. Хотя об этом он и так всё прекрасно знал.

— А про охоту княгине что сказывать, если спросит?

— Правду. Всю, кроме кружки вина. Про кружку я ей сам скажу… годика через два.

— Мудро, — оценил Ратмир без тени улыбки, и мы ударили по рукам.

Ильдар прощался сдержаннее, но руку мне пожал по-нашему, и Митрию кивнул отдельно. Ива вышла на крыльцо, кивнула обоим и удалилась в дом раньше, чем колонна тронулась. Характер… ну да её дела.

Мне показалось, что мальчишки после того, как вернулись с охоты, старались держаться Ивы стороной. Нет, они не сторонились её и общались, но уже чуточку иначе.

Пыль за отрядом улеглась, ворота закрыли, и Александрийск вернулся к обычной своей жизни.

А я — к лесопилке.

Срочных дел в Москве у меня не было, и я собирался этим воспользоваться. Не так часто выпадает неделя-другая, когда можно с утра до вечера заниматься тем, что любишь… а любил я, чего уж там, именно это: создавать, когда из брёвен, железа и ругани рождается что-то новое!

Начата лесопилка была ещё по весне, у третьего жёлоба. К моему отъезду на охоту там стояло главное: рама с вертикальным пильным полотном, кривошип на валу водяного колеса и длинный шатун, который тянул раму вверх-вниз. Полотно Доброслав отковал из тигельной стали, и само по себе оно было чудом этого века. Упругая звонкая полоса, которую можно согнуть в дугу, а она вернётся ровной, и заточку держит так, что он над ней сам подолгу стоял и любовался.

Вот только у всякой машины сама её главная часть — это дело десятое. Держится она на тысяче мелочей вокруг этой части.

Плотники мои, к слову, в затею не верили ни на грош. Вслух они со мной давно уже не спорят, отучились… зато по глазам всё читалось. Уверен, они считали, что топором оно и быстрее выходит, и сподручнее. А эта громадина воду мутит, место у жёлоба занимает, да ещё троих мужиков от настоящего дела отрывает.

Первую неделю нам трепала нервы рама. Дубовые стойки, врытые в землю, стоило пустить полотно (пилу) в дерево, начинали ходить ходуном. Шатун дёргал их с силой доброго коня, и вся постройка плясала, как пьяная на свадьбе, роняя на землю щепу и труху из пазов. Доска из-под такой пилы выходила волнистая… хоть сразу пускай её на растопку. Пришлось всё останавливать, раскапывать и перекладывать основание заново. Под стойки легли каменные подушки на извести, сами стойки связали крестовыми подкосами, а каждый узел стянули коваными скобами в два обхвата. Три дня работы насмарку, зато рама встала намертво.

Следом воевали с зубом. Первое полотно Ерофей наточил, как саблю, и оно горело. Вязло в сыром дереве, рвало волокно, грелось до синевы. Я вспоминал, что мог, из прошлой жизни: зуб надо разводить, отгибать через один вправо и влево, чтобы пропил выходил шире самого полотна и железо шло в дереве свободно. Сколько на этот развод ушло проб, вспоминать не хочу… разводили на глаз, щупали пропил пальцами, снова разводили. На пятый или шестой раз полотно вдруг перестало ныть и пошло правильно И Доброслав, который всю неделю бурчал, что переводим сталь, впервые погладил, как коня.

Потом закапризничал сам ход. Стало колесо тянуть неровно. На рабочем ходу, когда зуб пилил дерево, скорость проседала и теряла разгон, а на холостом пила разгонялась сверх меры.

Лекарство от этой проблемы я знал из прошлой жизни и имя ему — маховик. Тяжёлое колесо на валу, которое копит разгон и отдаёт его там, где тяжело. Сколотили его из дубовых плах, оковали ободом, а для веса кузнецы залили в гнёзда обода свинец. Ход выровнялся и пошёл плавнее.

Со смазкой тоже пришлось повозиться отдельно. Втулки, в которых крутился вал, грелись, да так, что на третий день одна из них задымилась и чуть не прихватила огнём всю раму. Исправляли это так: бронзовые вкладыши взамен деревянных, сало с дёгтем в мазницу да мальчишка при пиле, у которого во всю смену одна забота — подливать и слушать. Завыла втулка — останавливай колесо не думая, даже если показалось, потому что горелый вал обойдётся вдесятеро дороже потерянного часа.

Про подачу бревна я, каюсь, думал в самую последнюю очередь, и вышло мне это боком, потому что подавать лесину на пилу оказалось делом похитрее самой пилы. Кривому кряжу на салазках сидеть смирно не хочется: он ёрзает, поворачивается, зуб его закусывает и рвёт волокно вкось. Городили мы упоры, клинья, зажимные скобы да ещё вертлюг, чтобы бревно можно было доворачивать по месту. Переделывали всё трижды, пока салазки с воротом и храповиком не стали держать кряж так, что тот уже и дёрнуться не мог.

Зато, когда рама, маховик, втулки и салазки наконец сошлись в одну работающую машину, я стоял у стены избы и смотрел, как полотно без надрыва идёт сквозь сосновый кряж, оставляя за собой ровную золотистую щель, и улыбался.

Из бревна, которое топором обтесали бы в одну плаху, пила брала четыре ровные гладкие доски, одну к одной. Плотники ходили вокруг и щупали их, как чудо… да это и было чудо, по местным меркам.

Пильную избу я, разумеется, тут же обнёс тыном и поставил караул. Хорошая привычка въелась уже.

(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе известны с