Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

придорожной канавы, смена коней, и снова в седло. Сотня втянулась в этот ход и шла молча… люди понимали, за чем идём, объяснять никому ничего не требовалось. Погоня дело такое, либо ты висишь у беглеца на хвосте, либо гоняешься за собственной тенью. И с каждым пустым днём всё больше казалось, что верно второе… что взяли мастеров вовсе не на эту дорогу, и Богдан или Глав сейчас глотают ту пыль, которую должен глотать я.

На пятый день Бог послал нам тверского суконщика.

Обстоятельный купец, внимательно выслушал нас, потом немного подумал и сказал то, от чего у меня по спине пошло тепло.

— Отряд видел, боярин. Вчера, к вечеру… вёрст сорок отсюда, за Мшагой. Только он не на дороге стоял, а в стороне, в лесу, лагерем. Я бы и не заметил, да у меня возчик глазастый… дым учуял, они его зачем-то под кроной деревьев тихарили. Мы на взгорок поднялись, и увидев, что люди при оружии и броне не стали к ним лезть, и ушли…

— Сколько их?

— Десятка три, никак не меньше. Кони добрые, строевые, не обозные клячи. А телег при них всего две. — Суконщик пожевал губами. — И вот что скажу тебе, боярин… я по дорогам тридцать лет хожу. Купец так не ходит… купцу люди нужны, торг, постой. Разбойник так не стоит. А кто тогда так стоит? Тот, кому самому на глаза попадаться нельзя. В общем, я своим велел шибче ехать и не оглядываться.

Умный мужик. Я велел записать его имя… такой глаз казне пригодится… сунул ему серебра сверх всякого его ожидания и напоследок спросил про телеги.

— Крытые, — подтвердил он. — Рогожа увязана наглухо. И вот ещё, боярин… у костровища ихнего, сторонкой, когда объезжали, возчик мой углядел бочонок водовозный. Большой. Тридцать конных из ручья напьются…

— И что? — спросил я.

— Я этого не говорил, боярин, и надеюсь ты мне этого не припомнишь. Но бочонки с водой такие возят, чтобы заставы объезжать. Они ж где находятся? — спросил он и сам же ответил. — У воды, там, куда купец стоянку сможет сделать. — И ещё тише добавил. — Чтобы мыт не платить (контрабанду, то есть везут).

Вот тут у меня внутри всё и сложилось окончательно.

— Слыхали? — повернулся я к сотне. — День пути. ГОНИМ.

И мы погнали.

Заводные кони, ночёвки по два часа, сёдла, к которым прирастаешь. Сотня растянулась по дороге, я гнал передних и подгонял задних… Трёх лошадей мы за этот гон загнали. Они ложились честно, отдав всё до последнего вздоха, и было мне их жаль по-настоящему, до зубовного скрежета. Только перед глазами у меня в эти минуты стояло совсем другое. Наши мастера у чужой печи, отливающие стволы для тех, кто придёт по нашу душу. Картечь из этих стволов, выкашивающая наши же полки где-нибудь под Псковом. Против такого гибель трёх коней шла ценой малой и почти не считалась.

Ива, к слову сказать, сидела в седле, как пришитая. Роздыха она не попросила ни разу за всю дорогу. Я поглядывал на неё и всякий раз видел одно и то же — упрямство. На короткой ночёвке она свалилась у костра и уснула прежде, чем успела улечься толком, а на подъёме была в седле среди первых, ещё и меня подождала. Григорьева порода, и пусть не по крови, но наша школа, тут ни убавить, ни прибавить.

К вечеру первого дня гона мы вышли к месту, о котором рассказывал суконщик. За Мшагой, в стороне от дороги, лес сохранил следы стоянки. Костёр и впрямь располагался под кронами деревьев. Трава примята десятками тел, вытоптана широким кругом, а по краю поляны набросан конский помёт, ещё сыроватый на изломе. Колеи двух телег уходили от стоянки не назад к дороге, а лесной прогалиной, в обход… и вливались в тракт только версты через две, за поворотом.

— Прячутся, — сказал Фадей, поднимаясь с колена. — След свежий, воевода. Ночь стояли, утром снялись. Полдня у них форы, не больше.

Полдня. После двух суток гона это звучало, как музыка.

— Коней не жалеть, — сказал я. — Совсем.

На второй день гона, за полдень, передовой дозор замахал с холма.

Я вылетел к ним, и с гребня открылась дорога, уходящая вниз, к речной пойме. И по дороге шёл караван.

Две телеги. Всего две… и всадников при них десятка три, никак не меньше. Крытые телеги, рогожа увязана наглухо. Всадники шли плотно, коробкой, телеги в середине: так не возят товар. Так возят то, что боятся потерять.

Десять минут, чтобы надеть брони, натянуть тетивы, и взвести рычаги арбалетов. Проверить, как сабля вылетает из ножен и…

— По коням, — скомандовал я, и сотня за моей спиной пришла в движение без единого лишнего звука.

Десятникам хватило двух жестов рукой, чтобы развернуть конный строй лавой, края вперёд, серпом… чтобы не ушёл никто, ни к лесу, ни назад по дороге. Иве я ткнул пальцем, тем самым говоря ей, чтобы при мне держалась стремя в стремя. Она кивнула и легла грудью к самой холке.

Мы перевалили гребень и тронули лошадей вниз, набирая ход. Расстояние сокращалось… И нас увидели. Караван смялся, вздрогнул, всадники закрутились у телег, сбиваясь в плотное кольцо… и ветер донёс до меня их крики.

И всё моё нутро взвыло разом, в один голос: ЭТО ОНИ!

Глава 2

Ветер дул от них к нам, и потому я услышал сперва чужую речь, а следом, поверх неё, русскую, и от этой русской у меня свело скулы.

— СТРОГАНОВ! Это Строганов, вон он, в середине!

— «Узнали. Ну надо же… польщён, весьма польщён», — подумал я. Выходит, кто-то в этом отряде видел меня. Но додумывать было некогда, потому что от каравана уже сорвались первые стрелы.

Одна врезалась в мой щит, удар пришёлся вскользь, по верхней кромке, и наконечник с визгом ушёл в сторону. Вторая прошла в полуметре. Стреляли с сёдел, навскидку, на такой дистанции попасть можно только чудом. Но чудеса, как известно, случаются, и подставлять под них сотню я не собирался.

— АРБАЛЕТАМИ БЕЙ! — заорал я, привставая на стременах.

И тут же, словно вспышка в голове… ТЕЛЕГИ. Мастера могут быть в телегах, а болт дурак, он рогожу насквозь прошивает и не спрашивает, кто