Вода - Евгения Савас

Хотя на самом деле тебе просто не хватало решимости услышать саму себя. Не следовать правилам, подстраиваться под установленные не тобой рамки, а просто понять, что ты об этом всем думаешь, чувствуешь, как на самом деле относишься. Это сложно и страшно. Зашторено множеством оправданий и отговорок. Но всегда наступает момент, когда уже ничего не помогает прятаться, и ты оказываешься лицом к лицу, глядя, словно в зеркало. В котором должна быть ты, без прикрас, не исковерканная чьими-то ожиданиями и собственными иллюзиями. Не каждому хватит сил и решимости взглянуть. Потому что, как правило, от увиденного останется только горечь разочарования.

Я не ждала, что увижу что-то хорошее. Не чувствовала в себе ничего, чем можно гордиться, за что можно бороться, из-за чего можно рисковать. Я убегала всю свою жизнь, подстраивалась, чтобы сохранить равновесие, которого и не было никогда на самом-то деле. Как вода — просто приняла форму того сосуда, в который меня налили. Не согрев, не охладив. Прозрачная и безвкусная. В состоянии покоя, не замутненная ничем, отгородившись тонкой стенкой от всего, что могло это состояние нарушить. Вот и все мое благо.

Сейчас мне казалось, что весь мир движется, а я одна стою на месте. Но я больше не хотела быть распятой этим ничегонеделанием. Устала быть одна, прятаться. Не хотела больше испытывать подъема и радости от украденных улыбок чужого парня.

16

Что изменилось во мне за эту ночь, я не могу сказать. И было ли следствием этих изменений то, что следующие семь месяцев со мной не случилось ни единого приступа "иномирья". По крайней мере, я не помню ничего постороннего. Несколько раз просыпалась со странными чувствами. Чувствуя их инородность. Но ничего конкретного. Они быстро исчезали, как сон, который только что ярко помнил, но, сколько ни пытаешься восстановить детали или хотя бы общее ощущение, когда проснулся, он ускользает все больше и больше и тает, как туман на свету.

Я стала меньше работать. Хотя график ночной так и не сменила. Все-таки я, наверное, от природы предназначенная и приспособлена лучше к ночному образу жизни. И еще я стала как-то спокойней. Исчез надрыв, чувство обделенности. Может быть, потому, что я нашла для себя занятие по душе. Точнее, я вернулась к нему. Я словно прошла по кругу, вернувшись к исходной точке.

Я снова начала рисовать. И теперь занялась этим по-настоящему серьезно. Училась, развивала навыки и технику. Талантлив ты или нет, в делах искусства время только покажет. Чтобы ни говорили специалисты и ценители, научить рисовать так, чтобы передать свои ощущения, никто не сможет. Но и оставлять без внимания приемы и техники совершенно не стоило. Я не претендовала на звание художника, для этого я была совсем не предназначена. Как ни странно это звучит. Измыслить сюжет для картины я была просто не способна. Я рисовала только то, что видело когда-то мое второе я. Конечно, времени прошло еще совсем мало, и я занималась не слишком усердно, по настроению, но, тем не менее, даже мне был виден прогресс. И мне действительно нравилось этим заниматься.

В тот вечер я проснулась раньше обычного. Салли меня разбудила, на самом деле. Едва не сорвала звонок, ворвалась, толкнув дверь, которую я еще толком не отрыла, едва меня не опрокинув.

Я не в первый уже раз думала, что она, наверное, должна страдать гипоксией. Болтать почти беспрерывно без заметных пауз для вдохов — это искусство. Единственная пауза за полчаса визита случилась, когда она сделала изумленное лицо, обратив внимание на мой незаконченный рисунок, бесцеремонно схватив его. Вместе с несколькими уже готовыми, он стоял прислоненный к стене. Мне почему-то не нравилось оставлять незаконченные работы на мольберте, и я всегда их убирала, отвернув изображение. И по стенам готовые работы, наброски не развешивала.

На этой картине я пыталась изобразить пейзаж. Солнечный день, снежная пустыня. Зритель словно немного сверху видел все, стоя на пологом склоне чуть выше. И облако блесток, летящих по воздуху. На самом деле они должны были немного радужный отблеск иметь, но передать его у меня никак не получалось. Хотя сияние снега я передала довольно точно. Мне нравилось, по крайней мере, как получилось.

Салли повертела подрамник так и эдак, склонила голову к одному, а потом к другому плечу и вернула незаконченную работу на место.

— Мурашки побежали, — передернулась она и ринулась к дивану.

Я посмотрела на нее внимательнее. Продолжая болтать, она еще несколько раз возвращалась взглядом к перевернутой лицом к стене картине и каждый раз словно от озноба передергивалась, даже не осознавая этого. Неужели настолько прониклась? Она же понятия не имеет, что там изображены сосульки. Смертельно опасные черви, способные за несколько секунд убить любого носителя тепла. Как ни красиво они смотрелись издалека. Именно это ощущение скрытой опасности я и пыталась передать. Неужели получилось?

Когда она, наконец, ушла, я тут же взялась за работу, воодушевленная таким свидетельством. Но никак не могла передать отблески неспешно перемещающегося облака сосулек. Чуть на работу не опоздала.

А где-то в середине ночи вдруг увидела именно то, что искала. Посетительница, наряд которой состоял из платья и невесомой будто накидки. К прозрачной ткани были пришиты крупные пайетки каплеобразной формы. Закрепленные только на остром конце, они свободно двигались. Чем-то чешую напоминало. И они тоже были прозрачными, но именно с тем блеском бледно зеленым и радужным к краям. Было бы здорово незаметно оторвать одну, но она ко мне даже не подошла ни разу. Я наблюдала за ней все время, пока она не ушла, стараясь запомнить точнее, как выглядела эта чешуя.

После работы я сидела в раздевалке, прислонившись к стене и прикрыв глаза. Из-за Салли я не выспалась и чувствовала себя более усталой, чем обычно. Хлопнула дверь, но мне было слишком лень открыть глаза. Еще пару минут посижу в тишине и буду собираться. Кто-то прошел совсем рядом, я даже ногу инстинктивно подвинула, хотя ее и не задели. И вдруг почувствовала, как моей руки что-то коснулась. Открыв глаза, с изумлением увидела на моей ладони ту самую пайетку. Я жадно уставилась на нее, даже не сразу сообразив, что нужно поблагодарить того, кто ее мне принес. И кто, собственно, это был?

Из комнаты, где мы переодевались, вышел Кит. Бросив на меня короткий взгляд, пошел к двери, будто не имеет никакого отношения ко мне.

— Спасибо. Как ты догадался, что мне нужна именно она?

— Догадался. Ты не интересуешься