Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Но это не значит, — сказал он, — что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.

— А значит что?

— Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет — я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Савельева примет?

— Примет.

— Уверен?

— Уверен.

Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.

— Воронов.

— Да?

— Будь осторожен. Это не просто Громов. Это — выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.

— Я знаю.

— Не знаешь. Но ладно. — Он повернулся ко мне. — Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство — приходи, оформим следственные действия по линии отдела.

Я взял папку.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

Он махнул рукой.

— Иди.

Я вышел.

В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели — надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.

— Рискованно, — сказала она, когда я выходил. — Но это уже не твой риск.

— Твой?

— Мой.

Я остановился у двери.

— Ира.

— Что?

— Если прижмут — скажи мне. Не одна.

Она посмотрела на меня.

— Скажу.

Я вышел.

В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Принял?

— Принял. И Нечаев принял.

— Нечаев?

— Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас — сам возобновлять не будет, но мешать не будет.

Горелов кивнул.

— Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.

Он отложил ручку.

— У меня новости. По Лапшину.

— Рассказывайте.

— Я запрос отправил ещё в пятницу — по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.

— Пьёт сильно?

— Средне. Работу не теряет, но вечерами — да.

— Связаться сможем?

— Знакомый сказал — если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя — Лапшин сразу закроется. А в пивной — может быть.

— Когда ехать?

— Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас — смысла нет, ты уедешь через три недели.

Я кивнул. Правильно.

— И ещё, — сказал Горелов. — По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ — серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна — Громова. Четвертая — зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.

— Где он?

— В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.

Я присвистнул. Тихо, внутренне.

— Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.

— Могла. Ставровский или Громов — самые вероятные. Директорские машины — это с водителями обычно. Две остальные директорские — один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй — умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.

— То есть: Громов или Ставровский.

— Да.

Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.

— Это большое, — сказал я.

— Очень.

— Ставровский — министерство. До него не дотянуться.

— Пока — нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное — тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.

Я кивнул.

— Хорошо. Спасибо, Горелов.

— Не за что.

Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.

Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.

Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.

Вечером я пошёл к Вале-почтальонше.

Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу — был там неделю назад, когда познакомился. В руке — пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.

Валя открыла сразу — как будто ждала.

— Воронов! — сказала она, будто увидела родственника. — Заходи, милок.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги — в квартире было чисто, она стелила дорожки.

— Я ненадолго.

— Все так говорят. Потом — чай до ночи. Садись.

Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.

— Я тебе кое-что принёс, — сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.

Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.

— Ох, милок. Индийский. Настоящий.

— Настоящий.

— Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда — сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь — не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.

— Я знаю.

Она убрала пачку в буфет. Села.

— Зачем такие подарки?

— Я к вам с просьбой.

— Вижу, что с просьбой. Но ты — ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?

Я помолчал, собираясь. Потом сказал:

— В прошлый раз — я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя — Гинзбург.

— Упомянула.

— Гинзбург — кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?

Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.

— Гинзбург, Гинзбург… — проговорила тихо. — Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу — надо копаться.

Она молчала минуту. Я не торопил.

— Да, — сказала она наконец. — Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман — фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.

— Где жил Фельдман?

— На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать — надо смотреть по