Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому — буду тихо двигать. Вернёшься — продолжим.

— Спасибо, Горелов.

— Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.

Он улыбнулся — редко у него. Я улыбнулся в ответ.

Вечером я пошёл к Ирине.

Не домой — в прокуратуру. У неё был поздний рабочий день. Я пришёл в шесть, она ещё сидела. Я постучал, вошёл. Она подняла голову.

— Алексей?

— Минуту есть?

— Есть. Садись.

Я сел.

— Меня отправляют в Ленинград. С пятнадцатого декабря. Месяц-полтора.

Она смотрела на меня. Положила ручку.

— Командировка?

— Серия краж в музеях. Запросили опера с опытом нестандартных дел.

— Тебя — специально.

— Формально — по соответствию параметрам. Фактически — да, специально.

Она подумала.

— Нечаев?

— Нечаев. Но и — возможно, выше. Не удивлюсь, если там есть рука, которая подставила мой запрос. Гинзбург — Фельдман — Ленинград. Всё сходится.

— Зимин?

— Возможно.

Она кивнула. Долго молчала. Смотрела на стопку дел перед собой — не на меня.

— Надолго?

— Месяц-полтора.

— Понятно.

Пауза.

— Ира.

— Что?

— Я тебя слышу.

Она подняла глаза.

— Что ты меня слышишь?

— Слышу, что тебе не нравится.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Не нравится. Но — это глупо. Командировки бывают. Особенно у оперов. Я знала это, когда начала с тобой разговаривать.

— Не глупо.

— Что не глупо?

— То, что не нравится. Это — нормально.

Она слабо улыбнулась.

— Возвращайся, — сказала она. Просто, без интонации.

— Вернусь.

— Точно?

— Точно.

Мы помолчали. Она смотрела в окно — там уже было темно, горели фонари во дворе.

— Алексей.

— Что?

— Ты говорил в понедельник — если прижмут, сказать тебе. Пока ты здесь. А когда уедешь?

— Пиши. По почте — нельзя. По телефону — можно, но коротко. Лучше — через Горелова. Он будет на связи.

— Хорошо.

— И — Ира.

— Что?

— Ты можешь передумать по Потапову. Если тебя будут жать — имеешь право отступить. Я не обижусь.

Она посмотрела на меня.

— Не отступлю.

— Ира.

— Не отступлю, Алексей. Это моё решение. Я его уже приняла.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она встала из-за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре — в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.

— Я буду ждать, — сказала она тихо. — Вот так — буду.

— Я буду возвращаться.

Она кивнула. Вернулась за стол.

— Иди. У меня ещё час работы.

Я вышел.

В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.

Она слушала. Помешивала суп — варила на выходные, наперёд.

— В Ленинград, — сказала она. — Надолго?

— До конца января примерно.

— Новый год там встретишь.

— Там.

Она помолчала.

— У меня в Ленинграде дочь.

— Знаю. Вы говорили когда-то, вскользь.

— Говорила. — Она отложила ложку. — Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже — по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж — тоже искусствовед, в университете преподаёт.

— Она здесь бывает?

— Редко. Последний раз — на мои семьдесят, в прошлом году. До этого — за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма — я храню.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон — аккуратным старым почерком, с закорючками.

— Вот. Если будет минута — передай ей привет. Скажи — от Нины. Не «от мамы» — от Нины. Так она поймёт.

— Почему «от Нины»?

Она посмотрела на меня.

— Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня — Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.

— Хорошо. От Нины.

Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел — адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.

— Она хорошая, Алёша. Просто — занятая. И — другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.

— Не буду.

— Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо — знаю, Петя всю жизнь ездил.

— Не надо, правда.

— Надо.

Я не стал спорить.

Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:

— Алёша.

— Что?

— Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград — красивый город. Но он — чужой город. Ответы — они всегда там, где ты есть.

Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.

— Я не ищу ответов.

— Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.

— Ну — может быть.

— Помни. Чужой город — не твой. Красота — не помощь. Помощь — здесь.

Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.

Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.

Слишком много всего — и всё сразу.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что видите.

Она посмотрела на меня.

— Это — ничего. Я — старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты — иди и работай.

Она снова помешала суп.

За окном опять шёл снег — после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал — через неделю первый день.

Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз — по службе, в двухтысячных.

Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана — которого они ещё не знают, но я знаю.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Ещё суп будет готов минут через двадцать, — сказала Нина Васильевна. — Подождёшь?

— Подожду.

— Пока — чай?

— Чай.

Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.

Снег шёл.

Глава 4

Три недели до отъезда — это много и мало одновременно.

Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда — ровно две недели. Странно — в