Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Когда вернёшься — придёшь?

— Приду.

— Просто так? Не по делу?

Я смотрел на неё.

— Просто так.

Она кивнула. Тихо.

Мы пили чай. Говорили о другом — о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно — почти круглые сутки.

— Ты привыкнешь к темноте? — спросила она.

— Я привык к разному.

— Это не ответ.

— Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.

Она кивнула.

К девяти я встал. Она проводила до двери.

— До субботы ещё увидимся? — спросил я.

— В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.

— Хорошо.

Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять — но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.

— До пятницы, — сказал я.

— До пятницы.

Я вышел.

В понедельник — в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову — особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи — я разворачивал перед ним, как карту.

— Лапшин, — сказал я. — Ставровский. Ильин — умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев — переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый — никаких официальных вызовов, помнишь.

— Помню.

— И — Хорь. Если что нужно по уголовной линии — сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.

— Хорошо.

— И Валя-почтальонша. Если что-то по почтовой линии — она тоже от меня. Можно зайти.

— Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.

Я посмотрел на него.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.

Я усмехнулся.

— Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.

— Знала. Просто не вмешивалась — пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.

— Ценю.

В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание — со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.

— Воронов, — сказал он. — Ленинград — Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной — раз в неделю по телефону. Если что-то срочное — телеграмма. Срок командировки — до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.

— Принял.

— Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные — сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль-ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.

— Понял.

— Горелов, ты — ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда — через тебя.

— Принято.

— Петрухин — на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой — следить, чтобы не повторилось.

— Понял, — сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.

— Всё. Свободны.

Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:

— Готов?

— Готов.

— Тогда завтра — последний день. Пятница. И — поехал.

— Поехал.

В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете — в строгом платье, с папкой передо мной.

— Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе — оперативное сопровождение.

Я взял папку. В ней — постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня — документ обретал юридическую силу.

— Спасибо.

— Это твоё спасибо, не моё.

— И моё тоже.

Она кивнула.

— Алексей, у тебя ещё есть полчаса?

— Есть.

— Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.

— Поезд в шесть.

— А, верно. Тогда — в час, на обед. Пойдём в столовую.

— Хорошо.

В час мы пошли в столовую — небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.

— Алексей.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.

Я улыбнулся.

— Я не прощаюсь так.

— Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто — буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.

— Это много.

— Не много. Это — нормально.

Мы ели. Молчали.

— Ира.

— М?

— Если будет совсем плохо с Потаповым — отступи. Я серьёзно.

— Я тебе вчера сказала. Не отступлю.

— Тогда — будь осторожна.

— Буду.

Мы доели. Она встала. Я тоже.

— Ну, до января, — сказала она.

— До января.

Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку — я взял её. Подержал секунду. Отпустил.

— До свидания, Алексей.

— До свидания, Ира.

Она ушла.

Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел — домой.

Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети — Мишка с книгой, Танька с куклой — посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали — я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.

— Ужинать будешь? — спросила Аня.

— Я ненадолго. Заглянул проститься.

— Обижусь, если уйдёшь без ужина.

Я остался. Аня поставила на стол пельмени — настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.

— За дорогу, — сказал он.

— За дорогу.

Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.

— Алёша, — сказала Аня. — Ты там осторожно.

— Все говорят.

— Все правильно говорят.

Она вышла из кухни — что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.

— Юра.

— М?

— Если со мной что-то случится — посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Что в тетради?

— Записи. Для меня. Мои. Если что — там.

— Понял.

— И — Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.

— Подержу.

— И Нину Васильевну — навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.

— Алёша, — сказал Горелов. — Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.

Я