Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

продолжил Савицкий. — У меня своих хватает. Но прошу — если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь — это моя голова тоже.

Я подумал. Сказал:

— Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это — обещаю.

— Хорошо.

— И — товарищ майор.

— Что?

— Спасибо за прямоту.

Он усмехнулся — в первый раз за день.

— Прямота — единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.

Я вышел.

Вторник — выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал — в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма — название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы — в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».

Странно было это видеть. Но — семьдесят девятый год. Так и должно быть.

Сторож — мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я — записывал, наблюдал.

Сторож сначала отрицал всё. Потом — на мелкие нестыковки в показаниях — стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто-то прошёл. Но — никого не видел, никого не впускал, икону не брал.

— Кто-то прошёл — это точно? — спросил Савицкий.

— Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто-то был.

— Когда нашёл?

— Утром четвёртого.

— Почему не сообщил?

— Думал — уборщица. Подмёл, выбросил.

Савицкий кивнул мне.

— Воронов, что думаешь?

Я подумал.

— Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего-то не договаривает. Дайте мне минуту с ним — наедине.

Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.

— Десять минут.

Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.

— Вас как зовут?

— Иван Семёнович.

— Иван Семёнович. Вам пятьдесят?

— Пятьдесят два.

— Семья есть?

— Жена. Сын взрослый, в армии служит.

— Запасник кто открывает обычно?

— Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.

— И у вас?

— У меня — дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.

— Часто пользуетесь?

— Никогда. Не было повода.

— А третьего июля — пользовались?

Он молчал. Долго молчал. Я ждал.

— Один раз, — сказал он наконец. — Пришёл человек. Сказал — я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.

— Описание.

— Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню — было ночью, плохо видно.

— Он говорил Марии Львовне, что приходил?

— Не знаю. Я её не спрашивал.

— Почему не сообщили нам в первый день?

Сторож опустил голову.

— Потому что я не должен был его впускать. Без её ведома. По инструкции — только хранитель открывает запасник. Я нарушил. Если бы признался — меня сразу бы уволили. С работы — а у меня жена больная. Пенсия — копейки.

Я записал. Имя пока не назвал — не было смысла его сейчас вырывать. Это в кабинете Савицкого с протоколом.

— Иван Семёнович. Если вы сейчас расскажете всё — что вспомните, что сможете, — у вас будет шанс остаться при работе. Если — упрётесь — пойдёте за пособничество. Это статья.

Он кивнул. Глаза влажные.

— Расскажу. Только — Марию Львовну не подставьте. Она хорошая женщина, она со мной двадцать лет работает.

— Не подставлю, если не виновата.

Я вышел. Савицкий ждал в коридоре — курил у окна.

— Что?

— Высокий. Сорок пять. Плащ светлый, шляпа, очки. Сказал — от хранительницы. Сторож впустил. Минуту человек был внутри. Ушёл.

Савицкий загасил папиросу.

— Курьер, — сказал он. — Это курьер.

— Похоже.

— Хорошо отработал, Воронов. Я бы час ещё его жал — а ты с десяти минут вытащил.

— Он хотел рассказать. Просто боялся за работу.

— Хм. — Савицкий посмотрел на меня. — Опера из Краснозаводска жалеют сторожей.

— Я не жалел. Я понимал, чего он боится.

— Это и есть жалость, в нашей работе.

— Это — расчёт.

Савицкий усмехнулся.

— Ладно. Поехали. Пишем протокол, оформляем.

Вечером во вторник я был в гостинице около восьми. Поужинал в столовой, поднялся в номер.

В номер уже подселили соседа. Он сидел на своей кровати и читал газету — мужчина лет пятидесяти, в очках, лысоватый, в синей рубашке. Когда я вошёл, поднял голову.

— Здравствуйте. Я Зорин Михаил Андреевич. Из Архангельска. Инженер, в командировке от завода «Севмашпредприятие». На две недели.

— Воронов Алексей. Из Краснозаводска. Тоже в командировке. Дольше — на месяц-полтора.

— Ого. По какой линии?

— По линии милиции.

— Ого! — повторил он, с другим уже выражением. — Опер?

— Оперуполномоченный.

— Серьёзно. — Он отложил газету. — Не помешаю?

— Не помешаете. Я — не помешаю?

— Я храплю, — честно сказал Зорин. — Жена жалуется лет двадцать. Извините заранее.

— Спасибо за предупреждение.

Я разделся, лёг. Зорин пожелал спокойной ночи, выключил свою лампу.

Через полчаса начал храпеть.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о дне.

Сторож. Курьер в светлом плаще. Десять минут разговора — и зацепка пошла. Это была хорошая работа, и Савицкий это оценил. Школа, которой он учил Краснозаводск дальше воспроизводить, нашла отзвук в нём. Он узнавал почерк — не через громкость, а через тонкость.

И — он знал. Он сам сказал: «Ты не только за этим в Ленинград приехал». Знал. Не лез, но знал.

В Ленинграде у меня будет много таких людей. Тех, кто знают больше, чем говорят. Тех, кто пропускают мимо то, что не их. Тех, кто — если что — могут поддержать или подтолкнуть.

В Краснозаводске я начал понимать этот город. В Ленинграде — придётся учиться сначала.

Я повернулся на бок. Зорин храпел рядом — ровно, монотонно. Я закрыл глаза.

Среда — день, когда Савицкий и я разворачивали материал по сторожу в протоколы и оформление. Хранительницу, Марию Львовну, опросили — она была чиста, ничего не знала.